Прощай, Бобров
Шрифт:
– Брось, Боб, я и не думаю упрекать тебя. Конечно, ты защищал своё дело, свою семью, ты делал деньги. Деньги на яхту, деньги на дом. Что ж теперь, ты уже всё сделал? Карьеру? Состояние? Сделал, да? Но мамы уже нет, Бобров! Нет и Маши Боголюбовой! Нет людей, для которых ты делал свои деньги, они им уже не понадобятся. Ты невероятно сурово обошёлся со мной. Сначала ты сказал, что свадьба будет через месяц, потом отложил её на год. Потом ты женился на Прокофьевой и выставил меня и мою семью на посмешище в городке. Я едва пережила это. После этого стала болеть Алина Михайловна, она не верила, что ты так способен поступить со мной. Твоя мать была старомодной женщиной и верила в принципы, в отличие от тебя. Потом ты снова появился, и я снова тебе поверила, и ты снова меня
– Я люблю тебя, Мария. Я приехал, чтобы забрать тебя отсюда. Ты повсюду права, но без тебя я не вернусь, мне просто не жить без тебя. Я потерял всякий смысл, я потерял ориентиры, я не знаю, как мне жить без тебя.
– Так же, как и жил до этого! Я не верю тебе, Бобров! Не верю! Как мы будем жить с тобой!? Ведь прошла целая жизнь, твоя жизнь, моя жизнь. Было много разных дней, много разных людей, мы совсем другие сейчас, неужели ты этого не понимаешь? Мы – другие! Даже страна уже изменилась, она совсем другая, она не та, как в дни нашей юности, а ты говоришь те же слова, те же фразы. Так не бывает, Боб! Тогда мы любили друг друга, но мы были юными романтиками, идеалистами и я бы своими руками задушила бы того, кто сказал бы мне тогда, что Сева Бобров предаст меня. Мы всё называли своими именами, но теперь к этому уже нет возврата. Мы предавали – нас предавали, мы ненавидели – нас ненавидели, мы изменяли – нам изменяли! Всё в прошлом! Всё! В последние дни я часто думала обо всём этом и знаешь, что пришло мне в голову. Наверное, в жизни каждого человека есть предопределение, то есть – судьба. Наверное, всё – таки моя жизнь должна была сложиться именно так, а не по – другому. Так же, как и твоя жизнь. Ты стремился сделать карьеру, ты сделал её. Ты стал богатым, но разве богатство принесло тебе покой? Ты предал свою юность, свою любовь, ты, не задумываясь, ломал судьбы самых близких тебе людей. Получив одно, ты потерял другое. Ты же знаешь, что я совсем другой человек, в отличие от тебя. В детстве мы мало различаемся, но я никогда не стремилась сделать карьеру. До сих пор не знаю, хорошо это или плохо. Я всегда искала душевного спокойствия, уединения, я боялась больших городов, больших скоплений людей, машин, домов…я боялась асфальта и мостов… Что теперь говорить об этом! Молчишь? Наверное, ты думаешь, что я слишком несправедлива с тобой?
– Нет, Мария. Просто я тебя слушаю.
Вечером едва заметный, почти застенчивый стук в дверь разбудил Алину Михайловну. Было ещё не совсем поздно, но в тот день она плохо себя почувствовала и легла пораньше. Она накинула на плечи халат и пошла открывать дверь. Она уже знала, что это Мария.
– Машенька, проходи доченька. Что-нибудь случилось?
Мария быстро молча вошла и остановилась в прихожей. На улице шёл сильный дождь, было непроглядно темно, она вся промокла и очень жалела, что не надела резиновую обувь. Алина Михайловна принялась хлопотать вокруг неё и убежала в комнату.
– Снимай с себя всё, ты же совсем промокла, бедняжка. Я сейчас несу сухие вещи, проходи в комнату, Маша. Если хочешь, лезь под одеяло, постель очень тёплая, я грелку подложила.
С ворохом сухой одежды в руках Алина Михайловна вернулась в прихожую и застыла. Мария стояла, прижавшись спиной к стене, низко опустив голову, и плакала.
– Машенька, родная моя, что с тобой? Ну, Маша же…идём, идём в комнату.
– Я не могу…Алина Михайловна, простите меня, но я не могу, не могу пройти в комнату. Мне надо идти, простите, но мне пора.
– Уходить? Куда? Ты же только пришла, ты вся мокрая, да что с тобой, господи?! Объясни же, что случилось? Что-нибудь дома, не дай бог или… не томи душу, Машенька. Ты же зачем-то пришла? Рассказывай.
– Нет, Алина Михайловна,– слёзы она уже не могла сдержать, – я не знаю, что рассказывать. Дома всё нормально
Дрожащими руками она вытянула из внутреннего кармана плаща измятый, мокрый почтовый конверт и протянула его матери Боброва.
– Что там? – словно предчувствуя беду, осторожно спросила Алина Михайловна и пристально посмотрела на Мария. – Письмо от Севы? – мгновенно догадалась она.
Мария ей не ответила, она продолжала стоять, потупив взор. Алина Михайловна медленно и осторожно взяла конверт, не глядя пальцами, пошарила внутри и вытащила оттуда фотографию. Потом, чтобы лучше разглядеть, поднесла её поближе к свету. Перед ней, на маленьком кусочке плотного картона сверкал глянцевой улыбкой её сын. Он едва узнала его, он был в великолепном костюме и был похож на обложку импортного журнала. В петлице его пиджака красовался белый цветок, то ли гвоздика, то ли ещё что-то, она не разобрала. Рядом с ним стояла красивая девушка в белом платье, с хорошо уложенными волосами и с огромным букетом белых роз в руках. И хотя девушка была без фаты, сомнений быть не могло – это, конечно, была свадебная фотография.
Минуты три Алина Михайловна разглядывала эту фотографию, даже не зная, как реагировать на это. В любое другое время она была бы счастлива этому событию, но не сейчас. Она всё поняла, и ей вдруг стало неловко перед Марией.
Наконец собравшись, она едва слышно произнесла:
– Это Сева? Кто тебе это прислал? Откуда у тебя эта фотография?
– Не знаю,– почти шёпотом ответила ей вся заплаканная Мария, – я получила по почте, заказным…без обратного адреса, до востребования…мне с почты девочки позвонили и сказали, что на моё имя пришло письмо.
Алина Михайловна прошла в комнату, бессильно присела на стоявший в углу стул и, обхватив голову руками, принялась причитать:
– Ну, как же так, господи, как же так! Сынок, сынок, ну как же так? Чуяло моё сердце, не надо было отпускать его так далеко одного, чуяло моё сердце, что он больше не вернётся, что я его больше не увижу, зачем же ты нас оставил сынок, обманул нас, господи, господи,…что же теперь будет…
– Не надо, Алина Михайловна, не плачьте, не надо…– принялась успокаивать её Мария, уже пожалев, что показала ей фотографию.
– Как же не плакать, ну как же не плакать, Машенька, что же теперь будет с тобой, ославил на весь городок…господи, ведь и к свадьбе всё уже готово, все вокруг спрашивают, когда Сева приедет, когда Сева приедет…господи, ну за что нам такое наказание?! Что делать, что же теперь делать?! Машенька, послушай, а может это, кто-то…ну ты понимаешь, – Алина Михайловна ещё надеялась и попыталась выгородить сына, предположив, что это чья-то злая шутка. Но сама же сразу почувствовала всю зыбкость своего предположения, – Может быть, это кто-то пошутил, давай я ему напишу, я обязательно выясню, в чём дело или лучше…нет, лучше я ему позвоню, как мне ему позвонить, Машенька? Надо подождать, давай немного подождём…
Это были уже просто слова от бессилия что-то изменить. Алину Михайловну чуть не трясло от обиды и возмущения, ей было трудно в это поверить. Десять лет дружбы её сына с Машей предполагали только один финал этих взаимоотношений – свадьбу. Очень долго и очень трудно налаживались отношения с семейством Боголюбовых, особенно с матерью Марии. И вот теперь, невозможно было даже представить себе последствия этой драмы в маленьком городке, почти половина, которого уже получили приглашения на свадьбу. Алина Михайловна всё ещё продолжала трудиться в больнице, где родители Маши занимали видное положение, пользовались заслуженным авторитетом. И все знали, что они без пяти минут родственники. Господи, ну как же он так мог поступить!? Как же он мог не подумать о матери?! Ведь ей стыдно будет смотреть людям в глаза, теперь расспросам и пересудам не будет конца. Вероятно, заграница и её вольница отучили её сына думать о таких мелочах. Ах ты, паршивец, сукин ты сын! Что же теперь будет? Ведь и Маша такая славная и Алина Михайловна так к ней привязалась, так её полюбила и уже мечтала о внуке.