Профессор
Шрифт:
Ситуация стремительно становится неловкой, унизительной.
— Я не хочу тебя обнадеживать, — говорю я твёрдо, хотя внутри всё сжимается. — Не хочу, чтобы ты думал, что это что-то значит.
— Не переживай, — говорит он, не сдаваясь, и делает шаг ближе. — Я настроен серьёзно. На тебя. По-настоящему.
Это меня и беспокоит больше всего.
— Я тебе не проект, Брэндон. Не задача, которую нужно решить, не трофей, который нужно завоевать.
Он дарит мне маленькую, чуть виноватую, но в то же время самоуверенную
— Ты такая чувствительная, детка. Это одна из вещей, которые мне в тебе всегда нравились, но ты должна понять: я к тебе серьёзно отношусь. По-взрослому.
Я отчаянно ищу слова, которые оттолкнут его окончательно, но не будут откровенно жестокими, ведь где-то в глубине души я всё ещё помню хорошие моменты.
— Я честно не думаю, что смогу снова тебе доверять после того, как ты изменял мне всё лето, — говорю я, и мои слова звучат устало, без эмоций.
— Это даже не измена была, — парирует он, как будто это очевидный факт.
Я застываю на месте — настолько ошеломлённая, что кажется, будто меня физически отбросило назад.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.
Он понижает голос, оглядываясь по сторонам, хотя коридор почти пуст.
— Мы же ещё не занимались сексом. Ты была девственницей, мы не переступали эту черту.
— Мы встречались. Эксклюзивно, как мы оба договорились, — напоминаю я ему, и в моём голосе звучит металлическая твёрдость.
— Да, но мы не трахались эксклюзивно, — настаивает он, и это грубое слово режет воздух.
Я вздрагиваю от него. Трахались. Когда профессор Стратфорд говорил грязные, откровенные вещи — даже унизительные — это было горячо, это зажигало что-то внутри. Разница в том, что я его хочу. Хочу, чтобы он говорил такое мне. От Брэндона это звучит как пошлое, подростковое хвастовство.
— Давай просто согласимся, что мы не согласны в этом вопросе, — говорю я, пытаясь завершить этот болезненный разговор. — Но в любом случае у нас нет будущего. Мы можем быть… друзьями. Если ты способен на это.
Он кладёт руку на сердце с преувеличенно-драматическим жестом.
— В френдзону. Прямое попадание. Ох, это больно.
Я с усилием сдерживаю закатывание глаз.
— Если быть просто моим другом для тебя такая мука, такая пытка — зачем вообще тогда настаивать на общении? Зачем мучить себя?
Он оглядывается — коридор уже начинает заполняться студентами: кто-то заходит в аудиторию, кто-то идёт туда-сюда, спешит на пары, но пока никто не задерживается специально, чтобы подслушать наш разговор.
— Ты не понимаешь, — говорит он, и в его голосе звучит раздражённое снисхождение. — У мужчин есть потребности. Физиологические. Девушке может быть нормально долго не заниматься сексом, но мужчине это больно.
Прими ибупрофен, — хочется мне ядовито ответить, но я сжимаю зубы и молчу.
— Ладно, как скажешь, — произношу я вместо этого, желая только одного — чтобы он исчез.
— И ты была девственницей, — продолжает он, как будто делает великое открытие, — что я, конечно, понимаю и уважаю. Ты просто не была готова.
О боже. Мы возвращаемся к этому.
— Я правда не хочу это с тобой обсуждать, — говорю я, чувствуя, как горит лицо. — Это личное.
— У меня есть идеи, как помочь тебе стать готовой, — настаивает он, и в его глазах загорается знакомый, навязчивый блеск.
Я закрываю глаза на секунду, пытаясь собраться. Было достаточно стыдно и неловко говорить об этом с ним в приватной обстановке его машины или по телефону. Или в том самом разговоре на заднем сиденье его подержанного BMW, где я впервые призналась ему, что ещё ни с кем не была.
Я никогда не хотела спать ни с кем в нашем захолустном Порт-Лавака — там, где люди за спиной шептались «белый мусор», когда я проходила мимо в своей дешёвой, немодной одежде. У меня попросту не было времени на нормальные свидания — между старшей школой, подработкой в закусочной до поздней ночи и бесконечной уборкой дома после вечно ссорящихся родителей.
Брэндон мог бы и не встретить меня в таком огромном университете, как Тэнглвуд. Он живёт вне кампуса — в самом престижном, богатом братском доме — и учится на бизнес-администрировании, готовясь в будущие капиталисты.
Но судьба распорядилась иначе: у нас был общий обязательный курс естествознания для первокурсников. Химия, против всех ожиданий, оказалась интересной. Веселее, чем в скучной сельской школе. Хотя я всё равно рада, что это не моя основная специальность.
Мы оказались напарниками в лабораторной работе. Я делала всю работу — тихо, эффективно, а он, восхищённый моими знаниями и… чем-то ещё, пригласил меня на свидание.
Было приятно, когда за тобой ухаживают, дарят цветы, водят в дорогие рестораны. Приятно чувствовать принадлежность куда-то — пусть даже на шумную, алкогольную вечеринку братства, куда меня пригласили только потому, что мой парень — один из её членов.
Я согласилась на одно свидание из любопытства.
Потом на второе — из вежливости.
Мы много целовались — на заднем сиденье его машины, его дыхание запотевало стёкла, а я изо всех сил пыталась войти во вкус, почувствовать то, о чём пишут в книгах. Или хотя бы притвориться, что чувствую. Что-то внутри меня упрямо не давало пойти дальше, потерять девственность именно с ним.
Дело было не в том, что я считала себя слишком драгоценной, слишком чистой. Я же сама говорила Уиллу — то есть профессору Стратфорду — что девственность всего лишь социальный конструкт.