Призрак
Шрифт:
— Скарлетт, я могу объяснить...
— Боже мой, ты был там! Но это было всего через неделю после того, как я переехала в общежитие. Я еще даже не слышала, как ты играешь. Тогда это была все еще джазовая музыка и мания. Почему ты там был?
Он сглатывает, прежде чем повернуть направо.
— Я Призрак Французского квартала. До моего сведения дошло, что ты заболела...
— Кто сказал тебе?
Он качает головой.
— Это не имеет значения. Мои люди повсюду, и один из них был настолько обеспокоен, что привлек меня.
Эти последние слова падают между нами, как валун, раздавливая мою грудь.
— Значит, один из твоих людей позвонил, и ты попытался спасти меня? От меня самой? — я сглатываю, чтобы прогнать комок в горле. — Это... Это все?
Он останавливается, чтобы свернуть на Бейсин-стрит, прежде чем ответить.
— Это все.
— О... — Я опускаюсь на сиденье. — Ты пытался помочь мне все это время?
— Я подвел тебя однажды, Скарлетт. Я отказываюсь подводить тебя снова. Ты просто должна довериться мне.
Я медленно киваю и морщу нос, пытаясь упорядочить всю эту информацию в своем сознании. Размышляя, я разглядываю магазины и рестораны, проносящиеся мимо моего окна, один за другим, пока, наконец, не принимаю решение.
Методы Сола могут быть совершенно неортодоксальными — иначе незаконными, — но все, что он делал, было в моих интересах. Когда он говорит, мое сердце и тело полностью доверяют ему, иногда подчиняясь командам еще до того, как я осознаю, что он сказал. Только мой разум цепляется за последние нити сомнений. Пришло время и мне довериться ему в этом.
— Ладно... — Я выдыхаю все свои усталые возражения, готовая начать с чистого листа. — Куда мы едем?
Он слегка сдвигается, и я вижу, как кривая усмешка растягивает левую половину его лица.
— Тремо. Мне нужно уладить кое-какие дела...
Бизнес? Например? И с кем...
Нет. Нет. Больше никаких вопросов. Просто доверься мужчине хоть раз.
— Звучит… заманчиво. — И с этими словами я, наконец, сдаюсь.
Словно подчеркивая окончание нашего разговора, Сол включает динамик Bluetooth, и до нас доносится прекрасное фортепианное произведение Ludovico Einaudi.
— Я люблю Primavera! Это одно из моих любимых... — Я останавливаюсь на полуслове, когда вижу, как приподнимается его правое ухо, как будто эта сторона его лица тоже пытается улыбнуться. — Дай угадаю. Ты знал это, не так ли?
— Виновен.
У меня вырывается смешок.
— Есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь обо мне?
— Не так много, если это поможет.
Я откровенно смеюсь над его честностью и откидываюсь на спинку сиденья, чтобы напевать музыку. Мы несколько раз сворачиваем в район Тремо, и Сол каким-то образом терпеливо сопротивляется наезду на пьяных гуляк, которые наводняют Новый Орлеан в это ночное время.
После еще нескольких песен мы оба погружаемся в напев «Цветочного дуэта» из оперы Lakme.
— Так скажи мне, мой демон музыки. Где, черт возьми, ты научился так петь? Ты тоже учился в консерватории Бордо? Или талант просто передается по наследству?
Он издает смешок.
— Это определенно не наследственное. Мой отец не смог бы, а брат еще хуже. Моя мама любила петь, и я хотел доставить ей удовольствие, поэтому учился музыке во французской школе-интернате, которую посещал вместе с Беном.
— Серьезно? Рэнд учился в школе-интернате во Франции. Это была та же самая школа?
Сол сжимает зубы, и я тут же жалею о своем вопросе. Исходящий от него гнев заставляет меня вздрогнуть, но когда он отвечает мне, его голос такой же успокаивающий, как всегда. Ни малейшего следа этой скрытой ярости не направлено на меня.
— Да, мы ходили в одну и ту же школу-интернат. Посещение Рэнда должно было стать оливковой ветвью между его семьей и моей. Наши семьи были конкурентами во времена Запрета, и благодаря некоторым теневым деловым сделкам с обеих сторон, Бордо и Шателайны с тех пор являются соперниками. Моя мать хотела, чтобы у нас все было по-другому, и отец никогда не мог сказать ей «нет», поэтому они заключили сделку с Шателайнами. Они заставляли нас ходить в школу вместе, подальше от их вражды, чтобы наше поколение было первым, у которого не было конфликтов.
— Но этого не произошло, — уклоняюсь я.
— У нас перемирие. — Он сжимает мою руку, прежде чем положить наши переплетенные пальцы туда, где разрез моего платья обнажает бедро. — Но это не твоя забота. По крайней мере, не сегодня вечером.
Перемирие… Мне нравится, как это звучит. Может ли это означать, что их ненависть друг к другу можно забыть? Мне придется подождать и отложить эти вопросы на другой вечер.
— Ладно... Тогда расскажи мне о школе-интернате. На что это было похоже?
— Ах, школа-интернат, где богатые дети учатся усердно работать и еще усерднее играть. Когда я не был занудой, то изучал музыку и боевые искусства. Еще фехтовал, но это было только для того, чтобы я мог победить своего брата. Он никогда не тренировался так много, как я. До сих пор не тренируется. Но Бен везде преуспевал. Моей страстью было заниматься музыкой и путешествовать по миру. Бен хотел сохранить это. Когда мы бросили школу-интернат в пятнадцать лет, то перешли на частное домашнее обучение. После этого Бен поступил в Новоорлеанский университет Лойолы, юридический колледж. Я занялся обеспечением безопасности нашего семейного бизнеса и сочиняю музыку, когда могу, в основном джаз и блюз.