Потревоженные тени
Шрифт:
— А подите!..
— Может, она умерла?
— Ничего не известно.
— Да отец-то знает?
— Конечно, знает.
— И ничего не говорит?
— Ничего. Не скажу, говорит, и баста... Можно бы, конечно, узнать, да не хочется, знаете... очень-то уж наседать на него...
— Не надо, конечно. Ну, какое кому дело.
— То-то и есть. А человек он усердный и, знаете, этакий аккуратный, непьющий, ну я, признаться, и не трогаю его. Бог с ним. Ну кому какое дело?.. Но ребенок феноменальный! Совсем ребенок — и по мыслям, и по словам, да и так вообще, —
Матвей Матвеевич явился.
— Есть у нас что-нибудь ею переписанное... девочки-то этой?
— Есть-с. Сейчас только принесла.
— Покажите.
Матвей Матвеевич принес, мы рассматривали все и удивлялись — действительно, удивительно.
— Талант, — сказал я. — У всякого свой.
— А, нет, — возразил опять исправник. — Талант талантом, но и выучка. Вы знаете, он ее с четырех лет начал учить... и выучил. Ребенок — но дни и ночи она у него просиживает.
— Она только болезненная, кажется, — заметил я.
— Болезненная — это верно, но зато и верный кусок хлеба у нее на всю жизнь теперь.
— А что это она... горбатая или сутуловатая, что это у нее?
— Это от сиденья у нее... Я вам говорю, с четырех лет он ее засадил.
— Это уж варварство.
Исправник вздохнул.
— То есть, как вам сказать?.. Вы не знаете их быта. Вы знаете, что писарь у нас получает?.. Ну, как вы думаете?
— Право, не знаю.
— Четыре рубля восемь гривен! А?! четыре рубля восемь гривен!.. Это при нынешней-то дороговизне! Ну-ка, попробуйте-ка, проживите-ка!.. Да еще с семьей! А ведь и он человек. Ну-ка, попробуйте-ка!
— Я видел домашнюю обстановку этой девочки, — сказал я, — я несколько раз проходил мимо окон их и видел. Страшная бедность.
— Это еще что! Это еще богачи. Он получает пять рублей, да она пятнадцать...
— Как? Она больше?
— И-и!.. Это уж так только пятнадцать. Ей по-настоящему двадцать цена. Ведь это, вы видели, разве это почерк — это литография!.. прописи!.. Да я не знаю, у нас и в канцелярии губернатора вы ничего подобного не найдете. Ну, а потом он ведь человек непьющий, расчетливый, даже скупой, ничего уж себе не позволит, копит!.. Прислуги не держит, сам все... Через два дня в третий готовят... Это еще что — это еще богачи!.. Вы знаете, у него деньги есть, конечно небольшие, — какие у него могут быть деньги?.. Ну, а все, я думаю, рублей триста опять уж в эти два года-то накопил.
— Триста рублей!
— Да-с — накопил уж наверно. А вы знаете, — он кивнул головой на видневшийся в окно заколоченный дом бывшего городского общественного банка, — в этой прорве он потерял два года тому назад все, что имел, — последние крохи, можно сказать: накопил в семь лет, как служит, восемьсот рублей и положил их — и лопнули... С ума он тогда чуть не сошел!..
Исправник вздохнул и, заметив, что мы всё уж допили и стаканы стояли пустые, опять крикнул было: «Эй!»
Но мы положительно отказались, распрощались с ним и пошли.
Наутро, в девять часов, мы только что встали и пили чай, пришел этот самый чиновник, которого я видел каждый день, и с ним сутуловатая девочка.
— Липа, смотри... сюда смотри, — сказал он ей, когда она на что-то засмотрелась.
Она подошла ближе к столу и пальцы одной руки положила на край стола. Я случайно взглянул как-то на эти пальцы и невольно поднял на нее глаза и посмотрел: я не видывал такой величины рук у ребенка, — у взрослого, и то редко можно встретить такой длины пальцы, у нее же, у ребенка, это было положительное уродство. Она смотрела на меня с выражением какого-то необъяснимо боязливого чувства, точно ждала, что ее будут истязать сейчас, приняла руки и спрятала их под старенькую, светло-шоколадного цвета, накидочку, бывшую на ней.
— Вы садитесь, пожалуйста, — сказал я ей. — Чаю что ж вы?
— Она не пьет, — сухо сказал ее спутник.
— Отчего же? Ну, молока не хотите ли? — предложил я.
— Нет-с, благодарим покорно, — отвечал он тоном, не допускавшим новых предложений в этом роде: дескать, нет, об этом что уж говорить...
Я отобрал бумаги и, подавая, сказал:
— Вот-с это.
Не отвечая мне, он проговорил:
— Липа, смотри.
Девочка приблизилась опять к столу и, приподнявшись на цыпочки, сверху вниз смотрела на бумаги, как обыкновенно смотрят, или, лучше сказать, заглядывают, в какую-нибудь пропасть, провал, бездну.
— Какие вам надо раньше? — опять спросил он.
— Все равно. Все вместе нам будут нужны.
— К какому сроку?
— А как успеете?
— Липа, смотри, — повторил он снова.
Прошло с полминуты в молчании.
— Завтра к двум часам, — мертвым, могильным голосом, вырвавшимся из страшно надорванной груди, проговорила девочка.
— Так скоро нам и не нужно, — сказал я. — Вы не особенно трудитесь.
— Это все равно-с, — отвечал он за нее. — У нее есть еще работа — не вашу, так другую изготовит сперва.
И, обратись к ней, прибавил:
— Верно разочла?
— Верно, — прошептала она.
Они забрали бумаги и ушли.
— Ну, знаешь, — сказал я приятелю, — он ее просто, должно быть, истязает. Нашел какую-то сироту без матери и истязает ее. Ты обрати на это внимание, скажи-ка об этом твоему «добрейшему» исправнику. Это ведь ужасно. Этого видеть просто невозможно... Гарпагон какой-то, и как он запугал ее...
— А я все смотрел на нее и на него, — сказал он, — и она непременно дочь его. Огромное есть сходство.
— Да это все равно.
— Что ж ты тогда поделаешь тут — дочь!..
Мы занимались с моими приятелем опять весь день, весь вечер и кончили довольно уж поздно. Ночь была тихая, теплая; луна высоко стояла в небе, освещая сонный городишко с его жалкими улицами, пустырями, площадью...
— Ты не хочешь спать? Пройдемся! — предложил я.
Не знаю почему, но эта девочка сейчас же пришла мне в голову.
«А что она теперь, спит или сидит за нашей работой и пишет?»
— Пойдем по этой улице — тебе ведь все равно? — сказал я.