Потревоженные тени
Шрифт:
— Конечно.
— Вот в конце этой улицы, во-о-он направо низенький домик с высокой крышей — там эта девочка и живет. Посмотрим, спит она или нет?
— Конечно, спит: все спят, весь город спит, — говорил приятель, посматривая на окна домиков. Мы шли по-уездному, как ходят в уездных городах, то есть посреди улицы.
Мы подходили к домику, нас интересовавшему; в окнах, казалось, было темно.
— Спят, разумеется. Это только мы с тобой не спим, — опять повторил мой спутник.
— Нет, вон огонь, — сказал я, когда мы подошли ближе, — только не в этой комнате, не на
Мы проходили мимо домика и вглядывались в его окна.
— Да, не спят. Оба не спят... Только, кажется, не пишут, а едят что-то.
Мы прошли шагов двадцать дальше и повернули назад.
— Пойдем теперь по тротуару — посмотрим хорошенько, что они в самом деле делают, — продолжал я.
Мы перешли на тротуар, подошли к окнам и приостановились на ходу, заглядывая в них.
Девочка в это время встала, отерла губы своими большими руками — на столе валялись какие-то обрезки, куски, подошла к нему — он сидел к нам спиной — и, нисколько не стесняясь его, без малейшей даже робости, скорее даже приятельски-покровительственно, как любят это делать дети с большими, показывая, что они взрослые, обняла его кругом шеи, коснулась его лица — должно быть, поцеловала — и, опять выпрямившись, рукой, которой она обнимала его шею, начала тихонько гладить его по голове.
Мы только переглянулись и пожали плечами.
В этот момент он начал подниматься со своего места и встал, потягиваясь и поднимая руки, расправляя их.
Мы отошли от окна.
— Что же это такое? — спросил приятель, с недоумением смотря на меня.
— Я уж тут ничего теперь не понимаю. Это...
Мы даже остановились с ним, отойдя от домика шагов десять.
— Да что ты думаешь?
— Я, право, и придумать ничего не могу, — сказал я.
— Да для чего ж ей было притворяться тогда... перед нами-то, что она его боится?
— Не понимаю... Впрочем, ведь она на нас с испугом-то смотрела, а не на него, — сказал я.
— И на него... все равно.
Мы пришли домой, улеглись спать.
Утором к нам явился с визитом исправник. Пришлось угощать его закуской, пришлось опять пить. Мы тоже должны были, по обычаю, удерживать его, когда он собирался уходить, и досидели так с ним до двух часов, когда пришла девочка со своим патроном и принесла готовые и переписанные бумаги.
— Здравствуй, Иуда Васильевич! — как-то радушно-добродушно воскликнул исправник, увидав их. — Здравствуй, Липа. Сработали? Да я знаю, вы — молодцы оба.
Вошедший человек остановился, сделав лишь несколько шагов в комнату. Девочка стояла рядом с ним, несколько отстав от него.
— Покажите-ка! — попросил исправник у меня бумаги, которые протянул мне чиновник.
Я дал их ему.
— Хорошо... Хорошо... очень... — повторял исправник, переворачивая листы и внимательно осматривая их. — И знаешь, Иуда Васильевич, что я тебе скажу? Мельче она еще лучше пишет.
На столе стояли закуски, вино, я и мой приятель стали опять их потчевать. Исправник присоединился к нам.
— Да выпей... Ну что тут... чего тут стесняться? — говорил он.
И, обращаясь к нам, добавил:
— Я вам, господа, рекомендую его и на будущее
— Да позвольте! — припоминая все вдруг, почти воскликнул я. — Да ведь мы с вами... Лысогорский. Василий Прокофьич, — вы знали его?..
— Сын его!.. Да как же!.. Это такая история. Да вы разве слыхали о ней? — кричал исправник.
— Вы знаете, я у тетушки Раисы Павловны в Ровном был, когда вы родились, — сказал я, беря Иуду за руку. — Я даже некоторым образом претерпел за вас... Как же, это целая история, я помню, была... И потом я вас, маленького, двухлетнего видел. Тетушка к нам приезжала с вами. Больше, скажу вам, помню: помню, как я еще у тетушки прощения вашей матушке выпрашивал. Она хохотунья ужасная была, и тетушка ее за это на колени все ставила, а мы с сестрой прощения за нее все просили... И та, бывало, прощала. Это в день раз по пяти бывало... Вот не ожидал-то!
Я уж прямо потащил его усаживать к закуске, подошел было и к Липочке, взял и ее за руку.
— Пойдемте, садитесь, что же вы?
Но она плотнее прижалась к нему, совсем закутав и завернув руки в свою шоколадную коротенькую накидочку, и с испугом, чуть не отчаянием, смотрела на меня.
— Иуда Васильевич, да прикажите же ей, ну что это такое? — сказал я.
Он позвал ее:
— Липа, иди... Что ж?..
— Вы знаете, когда мне в первый раз рассказывали эту историю, — говорил исправник, — я не мог поверить, как капитал в триста тысяч рублей, который у вашей тетушки-то был, мог пропасть бесследно. И ведь и в монастыре его нет. Предположить, чтобы его украли у нее, — нельзя. Нет его, и... как в воду!..
— Он найдется-с, — тихо и глухо, как бы сам с собою, проговорил Иуда.
— А, чепуха какая! — воскликнул исправник. — Ну что вздор этот рассказывать!..
И, обращаясь к нам, сказал:
— Уверяет, что если бы у него было три тысячи рублей, он его отыскал бы.
— Да как же это так? — спросил я.
— А уж так-с... Есть... тайна тут одна-с, — сказал Иуда.
Мне показалось, когда он говорил это, что в глазах у него что-то не в порядке, что он как будто сумасшедший.
Я молча вопросительно взглянул на исправника. Он кивнул мне головой в знак согласия.
— Ну что ж? Пей. Выпей же, Иуда Васильевич, — сказал он. — Выпьем с тобою.
Девочка уплетала закуски, крупно жуя всем ртом.
— Это вот-с какая тайна, — смотря на налитую и стоящую перед ним рюмку и как-то хитро — совсем как сумасшедший — улыбаясь, сказал Иуда и начал рассказывать что-то странное, с какими-то пропусками, умолчаниями, поминутно переходя от отчаяния к иронии, — и опять мрачное вдруг выражение в лице.
— А Подкопаев-то, что ж, не дает? — прервал вдруг его исправник.