Потревоженные тени
Шрифт:
После этой сцены гувернантка, проникнутая важностью события, как-то сосредоточенно и серьезно молчала, стараясь не смотреть на нас, и для этого усиленно глядела на окна возка, совсем замерзшие и залепленные снегом.
Я несколько раз начинал говорить все по поводу того же, начинал, но дальше двух-трех фраз не шло. Я это делал случайно, в виде оправдания себя. Говорил, что я тут во всем ничуть не виноват — это не моя вина, что я все слышал. Меня уложили спать и потом, когда я заснул, пришли, начали чуть не кричать, разбудили
Но гувернантка усиленно сдерживала себя, чтобы не отвечать мне и тем не раздувать неприличного разговора еще более.
Нянька смотрела на меня и только покачивала головой, тихонько вздыхая.
Я попробовал было завязать с нею разговор, и она было поддалась, но гувернантка остановила ее:
— Устинья... Что вы ему отвечаете? Для чего это? Пускай... Приедем ужо, я все и расскажу...
— Что ж вы расскажете? — спросил я.
Она с горьким упреком посмотрела на меня, усмехнулась и опять стала глядеть в замерзлые стекла.
— Я не боюсь, я не виноват, — продолжал я уже сам с собою. — А что до тети Раи, то я ее терпеть не могу. И папа ее терпеть не может. И все ее терпеть не могут.
— Вы замолчите? — не вытерпев наконец, спросила гувернантка. — Вы забыли, о чем вас просила мамаша, когда мы уезжали?
— Она просила не шалить.
— Она просила вести себя как следует и слушаться, — поправила гувернантка. — А вы что делаете? Рассказываете здесь разные гадости, я вас останавливаю, а вы всё продолжаете. Это называется прилично себя вести и слушаться? А? Как, по-вашему?
— Извольте, я не буду говорить, — сказал я. — Я не знал, что говорить то, что вы же сами говорили, неприлично.
— Вам говорят, что это не то самое. Вы не поняли или не расслышали и спорите, уверяете, что это так, стоите на своем... Это называется, по-вашему, слушаться?
— Да не мог же я ошибиться? — опять вскричал я и начал, приводить на память — кто в том разговоре, тогда ночью, говорил. — Вот это мама сказала, это вот вы, это Евпраксеюшка, — говорил я.
Гувернантка злобно слушала и только все повторяла:
— Ну, дальше... дальше... очень хорошо... очень хорошо.
— Да уж это я не знаю, хорошо это или нет, но только все это вы же сами говорили.
— Ну, довольно, довольно...
— Это — извольте.
— Это вам давно бы надо так сделать. Как только я вас остановила в первый раз, вы и должны были замолчать.
В возке у нас водворилась наконец тишина. Мы долго ехали молча, почти до самого того села, которого название я позабыл, — где мы обыкновенно всякий раз выходили, Иван доставал закуски, их мы ели, а этим временем кучер и форейтор поили из больших ведер лошадей, и мы скорей опять садились в возок и опять ехали уже вплоть до дому, нигде не выходя уж и не останавливаясь.
Опять и этот раз мы с сестрой взобрались на лавку, что
— Вот посмотри, — тихонько сказала мне сестра, — она на тебя нажалуется маме, как та приедет.
— Пускай. Я что ж говорил? Это она говорила.
— Ну, посмотри.
— Пускай.
— Ты видел, у нее даже кончик носа позеленел. Не белый, как всегда это у нее делается, когда она разозлится, а теперь зеленый, — говорила сестра.
Отец был изумлен и даже почти как будто испуган, когда вечером мы приехали домой. Он встретил нас на пороге из зала в переднюю и, не видя матушки, обвел нас всех глазами и остановился с неоконченным вопросом:
— А где же?..
— Я вам сейчас все объясню... Она поручила мне передать вам... — начала Анна Карловна.
— Она здорова?
— О да.
Отец поцеловал нас; нас повели раздеваться с сестрой в детскую, а он сел с Анной Карловной в гостиной, и та, не снимая капора, разных косыночек и шарфиков, принялась ему рассказывать обо всем, что там случилось.
— Ну, очень рад. Доездились наконец. И что там забыли? Для чего это надо было туда ехать? Удивительная необходимость! Сумасшедшая, конечно. Я всегда говорил. Дура, и злая притом. Еще слава богу, что она их не испугала. Уродами могли бы сделаться. Доездились. Очень рад, очень рад...
Он подозвал нас к себе, посадил одного на одну коленку, другую на другую и все еще с волнением спрашивал:
— Ну что, вы не озябли? Она вас не перепугала?
— Ничего, — отвечали мы.
— Только этого еще недоставало.
— Она ужасно злая, отвратительно это, — сказал я.
— Вы видите, — сказал отец, обращаясь к Анне Карловне, — вот и он это понимает...
И потом продолжал уже как бы один, с самим собою:
— Доездились. Дети — и те понимают ее, кто она такая, а мы всё не можем ее разгадать. И для чего это было нужно туда ехать? Я не понимаю — для чего?
— Неужели она его и в самом деле окрестит Иудой? — спросил я.
— Что такое? — не понимая меня, спросил отец.
Я повторил вопрос.
Он обратился к Анне Карловне.
— Да... она ни за что не соглашается... ее все упрашивали-упрашивали — ни за что... И знаете, как начнут ей об этом говорить, сейчас с ней дурно и обморок... — подтвердила Анна Карловна.
— Ну да. От злости, — сказал отец. — Ведь это одна злоба и ненависть. В ней ничего, кроме тупости и злобы, нет. Это идиотка... И злая, бессмысленно злая...
Я торжествовал, смотрел на Анну Карловну. «Что ж, дескать, это, ну что: разве я не правду говорил? Ведь правда. По-моему же вышло. Стало быть, я не ошибался же, когда говорил, что слышал все и знаю?..»