Потревоженные тени
Шрифт:
И, я помню, долго у них шли все эти разговоры. Нас они уж не стеснялись, по крайней мере так, как прежде, особенно меня. Я однажды даже спросил: «Где же теперь этот ребенок?»
— Все там же, — отвечал отец.
— И Василий Прокофьич?
— Этот дурак рад. Теперь он обеспечен — живет, сыт, обут...
— И Марфуша там?
— Да как же, ведь она же жена ему теперь...
Я уж, право, не знаю как, но после дядиной смерти имение его досталось все его сестре, Раисе Павловне, тете Рае,
Тогда это было как-то туже, чем теперь. Теперь как захотел продавать, только скажи и не держись особенно в цене — сейчас и купят. А тогда это продолжалось как-то долго. С год и больше, бывало, говорят, что такой-то продает свое имение, и все это повторяют, слушают, а никто не покупает. И даже тогда как-то стыдно было продавать. Тот, кто продавал, чувствовал себя как-то обыкновенно неловко, точно он делал что-то не совсем ладное и хорошее. Теперь все это стало гораздо легче и гораздо упрощеннее...
И целый год все слушали, обсуждали слух о продаже тетей Раей Ровнова, никак не понимая, для чего это она делает.
Летом матушка туда ездила как-то, пробыла там у Раи дня три и вернулась. Она ездила туда одна. По возвращении она рассказывала, что Рая не только уж не питает никакой ненависти к Марфуше, но, напротив, опять ее полюбила, и Василий Прокофьич у нее доверенное лицо. Управляющего она прогнала за что-то, и теперь его место занял он. Василий Прокофьич.
— Вот, воображаю, хозяйство-то идет! — слушая ее, воскликнул отец.
— Ну, я там не знаю, как идет хозяйство, а там, на дворе, кругом дома и в саду, все необыкновенно как чисто, усыпано песком, — удивительный порядок.
— Да вот это только и будет в порядке, ох, уж порядки... воображаю, что такое...
— И знаешь, он неузнаваем — просто переродился точно. Шумит, кричит на народ...
— Очень возможно.
— Марфуша такая же, как и была, только еще толще, кажется, стала.
— Разумеется. И это так и должно быть, — соглашался отец.
— Мама, а ты видела этого... ее сына? — спросил я.
— Видела. Мальчик как мальчик.
— И так его и зовут Иудой?
— Когда имя ему такое дали. Есть же такой святой. Это все вздор.
VI
Прошел еще год. Я был уж в гимназии, в нашем губернском городе. За мной прислали к концу экзаменов лошадей, и я на другой день должен был ехать. Кучер, приехавший за мной, принес мне в пансион — я жил в пансионе и ходил в гимназию — письмо от матушки.
— Все здоровы? — спросил я кучера, радостно выбежав к нему в переднюю.
— Слава богу-с, — объявил он.
Я читал письмо, расспрашивал его, опять принимался за письмо и опять начинал его расспрашивать.
— Как мне ехать, тетенька
— Как? Тетя Маша?
Я думал, он говорит про нашу любимую тетку, но он сказал:
— Нет-с, Раиса Павловна.
— Да-а-а?..
Я удивился. Я не помню даже, когда она у нас была. Говорят, прежде она бывала, но потом, на моей нам яти, я этого не помню.
— И надолго?
— Не знаю-с.
— Одна она приехала?
— Одне-с... Вот-с только с воспитанником-то своим.
— Ах, с этим... с Иудой-то?
— Точно так-с.
Я помню, мне ужасно захотелось увидеть его, застать еще Раю у нас с ним. Я начал расспрашивать, не знает ли он, зачем она приехала, не слыхал ли, на сколько времени, и проч., но кучер ничего мне не мог объяснить.
Я ее, однако ж, застал. Она была еще у нас, когда я приехал. Я увидел ее и не узнал — до того она переменилась. Это была совсем седая старуха с упорным, задумчивым взглядом, со сдвинутыми, серьезными бровями.
Она очень сухо, как бы совсем не о том думая, поздоровалась со мною, то есть поцеловались мы с ней, и она меня даже ни о чем не спросила.
В детской, куда я пошел здороваться с няньками и прочими старухами, всегда в изобилии наполнявшими наш дом, я увидел какую-то женщину, не нашу, с ребенком на руках.
— Это кто? — спросил я у няньки.
— А это вот и есть... — ответила она.
— Иуда? — тихо проговорил я.
— Да-с.
Я подошел к мальчику и с любопытством стал смотреть на него.
— Не бойся, зачем же боишься? — уговаривала его женщина, державшая его на руках.
— Ведь это Марфушин сын?
— Да-с.
— А она где же?
— Она дома-с.
— Как же вы его зовете? — спросил я опять у женщины.
— Да так-с... Дюдей зовем...
— Дюдя! — позвал я его.
Мальчик посмотрел на меня и опять повернулся к плечу своей няньки.
— Никого ведь не видит... дичок совсем... не привык к чужим.
— Дюдя, поди сюда, посмотри на меня, — позвал я его еще раз, но он упорно уцепился за плечо ее и не хочет повернуться...
Рая, как оказалось, приезжала к нам прощаться. Нашелся у нее наконец покупатель, которому она решила продать Ровное.
Она что-то долго беседовала по вечерам в кабинете с отцом и матушкой и прожила у нас еще с неделю уже при мне.
Я узнал также, что она хочет уехать и поселиться в каком-то монастыре и будет воспитывать там и Дюдю, которого все и у нас уж так называли.
Я не знаю, что это за совещания по вечерам у нее были с отцом и с матушкой, но, кажется, все по поводу того же самого, то есть продажи имения: они ей отсоветывали продавать его, а она стояла на своем — продать и уехать в монастырь.