Потревоженные тени
Шрифт:
В саду было три «памятника» из какого-то грязного простого камня, давным-давно потрескавшегося и изъеденного, как оспой, черными дырочками. Один в виде урны, другой в виде маленького обелиска, а третий просто плита, треснувшая в трех или четырех местах. Что было погребено или схоронено под этими «памятниками» — никто не знал доподлинно; но ходили рассказы о том, что эти памятники поставлены еще прабабушкой на ее любимых местах, где она любила сидеть. Она была придворная дама, по какой-то интриге высланная в деревню к себе из Петербурга. Это
В усадьбе всегда была мертвенная тишина — и зимой и летом.
— Такая прекрасная усадьба, — говорили все, — и такая, тем не менее, отчего-то скучная. И не то, знаете, чтобы скучная, а этакая какая-то...
И никто не мог подобрать выражения.
— Жениться ему, Константину Павловичу, надобно. Вот она тогда и не будет такая...
И тот, кто говорил это, тоже не договаривал, какая...
Но это было так летом; зимой же — совсем уж чуть не монастырь.
Когда дяде говорили об этом, он, по обыкновению своему, начинал громко хохотать и все повторял: «Тихо? A-а... Ну да... Тишина... действительно, тишина...»
Этот раз, подъезжая к усадьбе, мы знали, что дяди нет дома, что наверху, в своих комнатах, живет тетя Рая, к тому же теперь еще в огорчении, — и рассчитывали тишину там встретить полную, такую, какой никогда не встречали. Но каково же было наше изумление, когда, въехав во двор, мы увидали там несколько экипажей и, по крайней мере, десяток саней, в каких обыкновенно в деревнях ездят попы, кабатчики, содержатели постоялых дворов, деревенские купцы-арендаторы и проч. Все это в беспорядке стояло перед домом и, к тому же, и по внешнему виду представляло что-то странное. Лошади все были убраны в лентах; люди, сидевшие на козлах, с улыбающимися лицами; смех, говор, звон бубенчиков, бряцанье колокольчиков, — что это такое?
Матушка была изумлена и даже не вытерпела — постучала в окно возка, что позади кучерова сиденья. Возок остановился посреди двора между этих троек и саней.
— Что это такое? — спросила она у Ивана, соскочившего с козел и подошедшего к окну.
— Свадьба, говорят, — отвечал Иван.
— Какая свадьба?
Иван начал говорить что-то с ближайшим кучером и потом, снова обращаясь к нам, проговорил:
— Свадьба-с... Василия Прокофьича женят...
— Я ничего не понимаю... Подъезжайте к дому.
У лакеев, выскочивших на крыльцо нас встречать, матушка опять спросила:
— Что это такое? Какая это свадьба?
— Василий Прокофьича... на Марфуше... — почтительно докладывают лакеи, но видно, что они едва держатся, чтобы не рассмеяться, — глаза полны смеху.
Матушка в смущении и недоумении, серьезная, без улыбки, прошла через сени в переднюю; мы за ней и оттуда все в смежную с передней комнату — нечто вроде приемной, где обыкновенно близкие и почетные гости снимали верхнее платье. Из зала слышались голоса, смех, как будто даже песни.
— Анна Карловна! — обратилась матушка к гувернантке. — Вы, однако, с детьми пообождите
Но в это время дверь в приемную из зала отворилась, и в дверях показалась тетя Рая с холодной, мертвой, по обыкновению, своей улыбкой на лице.
— Рая, что это у тебя? — спросила, идя к ней навстречу, матушка.
— А что? Свадьба, — ответила она.
Матушка начала с ней здороваться, то есть целоваться.
— Да что это, Рая, за фантазия у тебя?
— Любимую фрейлину свою выдаю замуж... За ее честную и верную службу... За дворянина...
Она говорила это вкрадчивым, мягким голосом, улыбаясь и даже как будто желая рассмеяться, но злоба — даже мы, дети, заметили эту злобу, — видно было, так и кипит в ней.
Рая начала нас поочередно целовать, то есть касаться наших щек своими холодными, бледными, сжатыми губами.
— Ну, пойдемте же... пойдемте... Катенька, пойдем же, — позвала она матушку.
— Рая, но мы... может, помешаем? — проговорила матушка, продолжая с недоумением смотреть на нее.
— Нет, это сейчас кончится. Я их всех сейчас прогоню... этих молодых... — не проговорила, а уж точно прошипела она.
В зале мы увидели странное, невиданное нами общество каких-то горничных не горничных, купчих не купчих — В пестрых платках, в ярких шерстяных и шелковых платьях, в чепцах, и между ними не менее странного вида мужчины — тоже не то лакеи, не то мещане, не то приказчики. Два или три попа.
— Ну, довольно, дорогие гости... благодарю вас за честь, какую мне оказали... — резким, звонким голосом проговорила тетя Рая, обращаясь к умолкшей при нашем появлении компании. — Довольно... Угостила чем могла, не взыщите...
И обращаясь к нам, добавила:
— А вот пойдемте, я вам молодых покажу... Их, однако, тоже надо выпроводить... довольно с них...
Она и мы за ней прошли среди этой расступившейся толпы в гостиную. На диване там сидели молодые, вставшие молча при нашем появлении, — Василий Прокофьич и рядом с ним Марфуша.
Я был тогда мальчик лет десяти, но я заметил и ясно, сразу увидел, что здесь идет страшное что-то, происходит какая-то драма, которой смысла я не понимаю, но все-таки я ее вижу, я чувствую, что какая же это свадьба, какое это веселье?!. Я посмотрел на тетку, потом остановился на лицах жениха и невесты и, весь поглощенный вниманием, задумался, прислонившись к какой-то этажерке, и смотрел, не мог оторваться от этого жалкого, маленького лица Василия Прокофьича, поминутно подергивавшегося и старавшегося улыбнуться, но улыбка все не выходила у него никак. Он увидел и заметил меня и мне что-то такое делал лицом, выражал тоже какое-то приветствие... И Марфуша, эта вечная хохотунья, которая или хохотала, или стояла на коленях, — теперь была мертвенно бледна. Она стояла с опущенными глазами, но иногда поднимала их, уставлялась ими в одну точку и так и смотрела...