Потревоженные тени
Шрифт:
Ну, это она только так показывала... а ее всю вот как коробило, — отвечала матушка. — Не понимаю я этого... И что это за фантазия... Ну, прогони она ее с глаз долой... Да и что такое? Ни привязана она к ней была, ни любила она ее как-нибудь особенно. Всегда, бывало, истории у нее с ней... ставит ее на колена... Бог знает что... Мало ли что нынче они делают, найди-ка нынче честных!.. Это о каждой-то так тревожиться?.. А вот я — так и знать ничего этого не хочу. Хоть все они разом роди — никакого дела мне нет.
— Да кто ж за ними, сударыня, углядит-то! Разве за ними углядишь?
— И что она вздумала это за Василия Прокофьича-то ее отдавать? Я уж этого совсем не понимаю, — опять слышался голос матушки. — Я ее и так и этак спрашивала — ни говорит.
— Никому не говорит. И я спрашивала. Это, говорит, вы узнаете все, только после.
— Сам он, может быть, посватался!
— Нет-с... Это вдруг как-то вышло. Уж он у нас с месяц жил. Призовут, бывало, его наверх и заставят читать. А то сидят, свой чулочек вяжут, а он им рассказывает, что у кого как из соседей, кто как живет. Он рассказывает, а оне вяжут и слушают... Только заметно все время было, что «она» у них ни на час из головы не выходила...
— Ничего тут я не понимаю, — повторяла матушка. — Решительно ничего не понимаю. По-моему, она просто...
Матушка не договорила.
— Вот теперь только, если она еще узнает, что та родила... А ей когда родить-то? — продолжала она.
— Да вот-вот... Каждый день... со дня на день.
Я слушал и уяснял себе все понятнее и понятнее, что тут такое происходит.
Они говорили, нисколько не стесняясь, обо всем, и к тому же обыкновенным голосом, громко, не замечая, вероятно, что дверь в мою комнату не совсем притворена, а то и вовсе позабыли, что в этой комнате я сплю.
У них был огонь, так как было очень еще рано, должно быть.
Потолковав еще, они все ушли, унося с собой и огонь. Бледный свет только что начинающегося раннего зимнего утра проник ко мне сквозь эту же неплотно притворенную дверь. Я полежал еще сколько-то с открытыми глазами и опять заснул.
V
Часов в десять ко мне вошел Иван, наш лакей, и, разбудив меня, сказал, что все уже встали и матушка приказала позвать меня наверх пить чай.
— А тетя Рая что ж? — спросил я.
— Оне там-с.
Тетя Рая в самом деле сидела, как ни в чем не бывало, вместе со всеми и, улыбаясь своей мертвой, застывшей улыбкой, пила, по обыкновению, чай из низенькой широкой голубенькой чашечки.
Я внимательно посмотрел на нее, здороваясь со всеми при приходе, и тоже сел пить чай к столу.
— Что это разоспался сегодня? Я два раза посылала за тобой. Вот соня-то! — сказала матушка, смотря на меня.
Я ей ничего не ответил.
За чаем тетя Рая с нами шутила, бросала в нас, но обыкновению, хлебными шариками — это была ее любимая шутка: улыбнется своей мертвой улыбкой и исподтишка бросит шариком. Другой шутки она никакой не знала, и для выражения хорошего настроения и вообще, чтобы выказать свою любезность, у нее, кажется, не было никакого другого приема или способа.
Но
Рая несколько раз бросала в меня шариками, и я едва — и то уж потому, что неловко было, матушка глядела, — осилил себя, чтобы улыбнуться. Необыкновенно неприятное чувство зародилось у меня к ней.
— Что ты такой сидишь надутый? — спросила матушка. — Или еще не выспался?
Я опять промолчал. Она тогда повторила вопрос.
— Нет, выспался, — сказал я.
— Тебе нездоровится?
— Нет, ничего.
— Так что ж ты такой? Поди-ка сюда, — позвала она.
Я подошел. Она приложила руку мне ко лбу, потом посмотрела язык.
— Ничего, — проговорила она, совсем успокоенная и, как бы так, между прочим, заметила: — Спать так много не следует — вялым от этого делается человек.
— Я вовсе не так много спал, — сказал я, — ночью, под утро, я с час или больше вовсе не спал.
Она с удивлением обернулась на меня.
— Это отчего?
— Так, — сказал я.
Частичка этого неприятного чувства распространялась во мне и на нее. К тому же, мне захотелось вдруг поинтересничать, показать им всем, что я не то что знаю все, а что-то такое и мне известно, и напрасно они уж меня таким маленьким и ничтожным считают.
Матушка перевела с меня глаза на Анну Карловну, они посмотрели друг на друга; потом матушка, опять глядя на меня, проговорила:
— Ну, а ты с Соней все-таки изволь отправляться и заняться там чем-нибудь. Анна Карловна, вы им там что-нибудь подиктуйте. Читать им дайте. Что ж им так-то болтаться.
Мы ушли.
Перед обедом, «отдиктовавшись» и гуляя с сестрой и рассматривая картины, висевшие внизу по стенам во всех почти комнатах, я, как мог, рассказал ей все, что знал об «этом деле», то есть что я слышал ночью. Я понимал это все, конечно, тогда не вполне и, к тому же, по-своему, но главное-то я все-таки понимал, то есть что-то такое нехорошее сделала Марфуша тем, что стала беременна. Рая об этом узнала и страшно на нее за это рассердилась. Она так зла на нее, что мама даже боялась вчера, что она уж не сошла ли от злости даже с ума. Все это нехорошо, и об этом говорить не следует, стыдно. Это все относится к той категории вопросов, о которых не следует расспрашивать...
Смутное очень, конечно, понятие, но чутье дало верное все-таки представление о факте.
— И зла она на нее, ты представить не можешь, — говорил я.
— Она очень злая, — соглашалась сестра. — Ты когда спал сегодня, я раньше прошла наверх с Анной Карловной и застала там у нее Евпраксеюшку: она ей рассказывала, как Марфуша лежит больная и плачет. С нее сняли вчерашнее платье и надели посконное... И Рая все расспрашивала Евпраксеюшку и радовалась... Я вот только не слыхала хорошо — тут мама пришла и сказала, чтобы я уходила в другую комнату: у Марфуши, кажется, уже родилось...