Посол мертвых
Шрифт:
К Аде он был менее снисходителен. В последние годы они ссорились каждый день: он противился ее попыткам контролировать его, более того, полуосознанно винил ее за уход отца. Ему даже казалось, что его собственный отъезд радует ее, слишком уж он напоминал ей Льва. Закрыв глаза, он мечтал, чтобы его сосед наконец заткнулся.
Тем временем Адриана сидела в кухне и плакала, а с высоты на нее взирали Нина и прочие усопшие.
– Тебе что, жить надоело?
– спросил Алекс, когда Пол рассказал ему о своем решении.
Вьетнам был плохим местом, что бы там ни говорил Никсон, будь он трижды
– А что?
– Пол пожал плечами.
– Ты можешь предложить что-нибудь получше? Ради Христа, Алекс! Мне уже девятнадцать лет!
Алекс не знал, что еще сказать брату: Христос покинул свой крест, прочел он в каком-то стихотворении. Ему так нужен был человек, с которым можно было бы поговорить, но единственным претендентом на роль наставника был его учитель рисования, а тот никогда не выходил за рамки бесед об искусстве, и, хотя это облегчало Алексу процесс самовыражения, он мечтал о более практическом руководстве.
X
На конверте стоял штемпель Сиэтла. Возвратившись из школы, он нашел его у себя на столе, куда его положила Ада. Вся почта из Вьетнама шла через Сиэтл.
Алекс не стал вскрывать конверт. Он никогда раньше не получал писем разве что записки от девочек в школе.
В те дни он был чрезвычайно занят - учитель рисования хотел, чтобы Алекс участвовал в конкурсе, и он часами просиживал над акварелью, изображавшей дом с флигелями, а потом бродил с альбомом по окрестностям. Какими необычными кажутся вещи, если всматриваться в них не спеша. Он разглядывал кирпичную кладку сквозь игру света и тени. Если пристально смотреть на предмет, тот тоже начинает смотреть на тебя. Алекс изучал ряды обуви, выставленные на полках магазина "Коблер Сладкус", манекены - в витринах "Гимбела", похожее на мавзолей здание муниципалитета. Стоял апрель, дни были длинными, и он подолгу задерживался на улице. Несколько раз он разговаривал с Хэтти по телефону. Она неуютно чувствовала себя вдали от дома, спрашивала о Поле, но, судя по всему, не меньше интересовалась и его делами.
Наконец, однажды вечером, сидя на крыльце с сигаретой в зубах, он распечатал письмо. В нем было всего несколько фраз, но текст занимал большую часть страницы.
Дорогой Алекс,
здесь жарко. Ты такой жары никогда не видел, если только не бывал в местах, о которых мне не известно. Москиты размером с птицу. Грязное месиво под ногами, и скоро здесь начнется та еще заварушка. Ты не поверишь, но я скучаю по Рузвельту. Если я умру, скажи Хэтти, что я ее люблю. Если останусь жив, не говори ни слова. И маме тоже. Шутка.
После отъезда брата Алекс сблизился с людьми, настроенными против войны, и испытывал неловкость, представляя себе, как Пол бегает по джунглям с ружьем. До сих пор Вьетнам казался нереальным, занимал в воображении такое же место, как Млечный Путь или остров Пасхи, - нечто из телевизора. Тамошние события, разумеется, вызывали больше отклика, чем другие передачи, но, поскольку изображение
В начале ноября, накануне его приезда в отпуск, Адриана принялась стряпать. Много месяцев ее мучила мысль, что сын сбежал именно от нее, и она каждый вечер молилась святой Деве Марии, чтобы та уберегла его. Теперь ей хотелось сделать ему что-нибудь приятное: она месила тесто, толкла картошку, пекла пироги и варила
борщ - словно готовилась к Рождественскому сочельнику. Стол застелила белоснежной скатертью, выставила парадный сервиз и достала серебряные приборы. Приготовления закончились далеко за полночь. Налив себе бокал вина, она подошла к окну и стала смотреть на пустынную улицу, освещенную лунным светом. Ей припомнилось катание на пруду.
Все ее усилия наладить контакт с сыном оказались тщетными, хотя внешне он держался теперь более вежливо. Ада не могла отвести глаз от его зеленого мундира. Военная форма всегда пугала ее, и за столом она беспрерывно курила, безошибочно угадывая за вежливостью Пола кипящую ярость. Это напомнило ей собственный опыт военного времени. Но в каком-то смысле сейчас было хуже, поскольку ни она, ни окружающие прямой опасности не подвергались, - страх и неловкость были замешены на чувстве вины.
– В тебя стреляли?
– спросила она. Нужно ли было об этом говорить? Похоже, ему это неприятно. И что он мог ей ответить? Да и действительно ли она хотела это знать? Пол пожал плечами. От борща его губы казались окровавленными. Он сильно загорел.
Виктор, больше обычного погруженный в себя, уставился в свою рюмку так, словно это был магический кристалл. Все курили: четыре сигареты дымились по краям пепельницы.
Алекса просто распирало. Пол не успел сказать ни слова, как он выпалил: "Фашист! Вы все - гребаные нацисты!" Он ожидал, что брат врежет ему, но тот лишь покачал головой и зажмурился, стараясь сдержать слезы. Алекс никогда не видел брата плачущим - ни тогда, когда их бросил отец, ни когда Хэтти порвала с ним - и считал, что он вообще на это не способен, но факт оставался фактом. Затянувшееся молчание злило его еще больше. К его великому изумлению, Пол не стал с ним спорить.
– Что ты понимаешь, - только и сказал он.
Адриана разрезала домашний торт устрашающего вида мясным ножом, и остаток вечера они провели в молчании.
После ужина Алекс, сказавшись больным, ушел к себе и, надев наушники, погрузился в наркотические ритмы музыкальной молодежной радиостанции, вызывавшие в воображении похотливый мир бледных, расслабленных тощих девиц в грязном шелковом белье, чернокожих с прическами в стиле афро, напоминающими взорвавшуюся упаковку попкорна, мужчин с обнаженными торсами и следами уколов на руках. Вот он, мир, который вырвет его из этого гетто, из этого унылого окружения, томимого тщетными ожиданиями. Он мечтает уехать, он уедет. Его колотило, простыни промокли от пота. Ему очень хотелось понять брата. Он даже мечтал оказаться во Вьетнаме, чтобы в него стреляли за то, что он кому-то отрезал голову, а с пальмы лилась бы песня Билли Холидэй. К утру лихорадка утихла и силы вернулись к нему.