Посол мертвых

Мельничук Аскольд

Однажды вечером она заговорила об этом с Виктором. К ее удивлению, тот сразу отверг ее предложение.

– В Англию? А ты знаешь, как там к тебе будут относиться?
– сказал он.

– У Антона хорошая работа.

– И что, она позволит ему содержать тебя и твоих детей? Оплачивать их учебу, достойную жизнь? И каково будет им?
– разволновался Виктор.

Окутанные клубами сигаретного дыма, они сидели на кухне, за все тем же столом-ванной, на котором лежал пучок редиски и стояла бутылка водки. Обычно Ада не советовалась с Виктором. Он вел свою полулегальную жизнь, о которой Ада почти ничего не знала. Да, Виктор Волчок

стал для нее проблемой. Казалось бы, его присутствие должно было облегчить ей существование: брат мог бы поддерживать ее материально и психологически, в чем она остро нуждалась. Но вместо этого он тоже высасывал из нее последние силы.

Вернувшись в начале пятидесятых из Сибири по амнистии, он каким-то образом разыскал сестру, что ее немало удивило, поскольку обычно Виктору гораздо лучше удавалось теряться и терять - выйдя за сахаром, он, как известно, пропал на двадцать лет. Уже в Америке он первый раз исчез, самостоятельно отправившись в Нью-Йорк. Потом, на второй день работы в пивоварне, пропал снова и не появлялся, пока мастер его не разыскал. Он терял одно место за другим. Его убивали собственные мысли. Глядя в зеркало, он видел голубые глаза, белокурые волосы, к его изумлению, не поседевшие, лицо с тонкими, чистыми чертами. Но его душила злоба, не имевшая точного адресата, если не считать врагов, оставшихся на старой родине. Здесь никому не было до них дела, и он таил свои иссушающие мысли. Когда злоба особенно распирала его, он вставал и начинал вертеться, как волчок, его мозг превращался в бессмысленное месиво крови и разорванной плоти, в которую вонзаются ножи.

Мысленно он вновь и вновь возвращался в то утро, которое переменило всю его жизнь. Кот сидел тогда на кухонном столе, вылизывая лапу, Адриана читала, прислонившись к печке. А на улице было холодно и пасмурно. Он направлялся на встречу со своим другом Владом, с которым они собирались бежать из страны. Но на месте встречи ждали трое в форме. Его арестовали. О своем товарище он никогда больше ничего не слышал. Его бросили в камеру, где по углам висели пауки размером с теннисный мяч, и ему не суждено было больше при жизни увидеться с родителями.

В тюрьме его опускали чаще, чем портниха протыкает иглой игольницу, и с тех пор он уже не мог без этого обходиться, пользуясь подручными средствами. Пусть окружающие считают его заблудшим - он-то сам знал, куда катится. Тим, у которого в порту был татуировочный кабинет, показал ему Ньюарк и Нью-Йорк, и вскоре у Виктора уже были друзья повсюду - жестокие, игравшие со смертью, испытывавшие судьбу и не боявшиеся заходить при этом слишком далеко.

Он неохотно присматривал за племянниками, понимая, что это нездоровая для них опека. Показывал им свой "музей исторических ужасов". Много лет он собирал специфические репродукции. Одни вырезал из журналов, которые хранил под кроватью; другие были снимками, сделанными в концлагерях; на двух-трех были запечатлены жертвы Голода. На стене у него висела картинка, изображающая мальчика с отрубленным фаллосом, она маячила у него перед глазами, когда он пытался заснуть. Он даже подумывал снять ее, но потом решил, что помнить важнее, чем спать. Однако лучшим утешением, разумеется, была сорокаградусная водка.

Ада надеялась, что его раны заживут, что в одно прекрасное утро он проснется таким, каким был прежде, но этого так и не случилось. В Воркуте ему пришлось накладывать швы, потому что его разорванный задний проход не удерживал экскрементов. Виктор обожал темные

кладовки, пещеры и ночевки в пути. Он не мог жить без тьмы.

Услышав, что Ада собирается переселяться в Англию, он запаниковал. На следующее утро не вышел к завтраку. Ада пошла к нему и увидела, что кровать не тронута. Она не придала этому значения: Виктор частенько исчезал на целые сутки. Но когда он не появился и на другой день, она заволновалась и позвонила моей матери. Та, в свою очередь, позвонила отцу в больницу, и отец пообещал: если Виктор в ближайшие часы не объявится, он отправится его искать.

Спустя некоторое время Ада снова заглянула в комнату Виктора и, как всегда, поежилась от вида развешанных по стенам зловещих картинок. Звонок в дверь вернул ее к действительности, она поспешила открыть.

– Антон!
– В своих тревогах она совершенно забыла, что он должен сегодня вернуться. Его худое интеллигентное лицо было исполнено надежды. Входи, - пригласила она и, едва он успел переступить порог, быстро заговорила: - Я обожала того художника. Очень хорошо его помню. И оперу. Маму с папой. Я так их чувствовала... Они вошли в кухню.

– Значит, ты не едешь, - догадался он, глубоко засовывая руки в карманы и слегка сутулясь.

– Я хотела бы. Очень хотела бы, - засуетилась она.
– Кофе?
– Сердце у нее бешено колотилось. Необходимость принимать решение мучила ее. Она хотела поехать с ним, но не могла себе представить, что придется еще раз все начинать сначала. "К здешним неприятностям ты по крайней мере уже привыкла", - нашептывал ей Страх.

– Нет, спасибо, - отказался он от кофе.
– Ты должна поехать. Ну что тебя здесь держит? Что?

– Виктор, - сердито сказала она.
– Виктор пропал. Исчез. Не впервые, но, когда его не бывает больше суток, я вспоминаю сорок второй год.
– На лице Антона отразилась озабоченность.
– Я звонила Славе.

– Уверен, что с ним все в порядке.

– Может быть, может быть, чего не скажешь о моих нервах. Ну неужели он не мог выбрать для этого другое время?

– Тем не менее ты должна ехать! Я могу тебе чем-нибудь помочь?
– Его удивила глубина собственного отчаяния. Какой прок от литературы, если она не побуждает людей к действию? Его стройное тело напряглось, как стрела, коей он хотел бы пронзить ее сердце.

Она подошла и положила руки на его сцепленные ладони. В ее возрасте большинство женщин обзаводятся двойным подбородком, подумал Антон, а она стала лишь привлекательней, словно ее время течет с иной скоростью: у нее почти нет морщин и глаза горят потаенным пламенем.

– Как редко услышишь теперь от людей даже это, - вздохнула она.

– Людей теперь мало.

– Я не могу. Не сейчас. Когда ты уезжаешь?

Ее решимость становилась тверже с каждым словом, хотя она прекрасно понимала, что совершает ошибку, закрывая дверь, которая, вероятно, ведет на волю.

– Завтра. Но это не важно. Ты можешь приехать позже.

– Может быть, - задумчиво ответила она, думая про себя - кто знает?

Она наклонилась, чтобы запечатлеть скромный прощальный поцелуй, но поцелуй получился более многозначительным.

Непреклонная и упрямая на вид, Ада на самом деле трепетала, как воздушный змей на ветру. Она хотела, чтобы он прикоснулся к ней, овладел ею, но он лишь смотрел на нее, как раненый зверь.

– Мне не с кем поговорить, - сказал он наконец.
– Никто не понимает того, что я видел.