Посол мертвых
Шрифт:
– Пойдем, я тебя покормлю, - наконец сказала Ада.
– Я не голоден.
– Он вошел в дом.
– А где Виктор?
– Я только что приготовила обед, - проигнорировала она его вопрос и пошла в кухню. Алекс за ней не последовал. Как давно он не слышал этого маминого говора.
Он распахнул дверь комнаты, в которой они с братом выросли. В шкафу еще висели их вещи. На стене против кровати стояла шелковая ширма, на которой он когда-то по фотографии нарисовал отцовский портрет. Свирепость взгляда из-под густых бровей контрастировала с яркими, как в комиксах, красками, которыми тогда увлекался Алекс. Портрет напомнил ему плакаты, висевшие в Институте. Между семейными фотографиями и плакатами с изображением диктаторов и впрямь есть связь, подумал он,
Напротив, дверь в дверь, находилась комната Виктора. Некогда она была домашним "музеем исторических ужасов". Теперь над одинокой кроватью, покрытой бежевым синельным покрывалом, висел огромный деревянный крест. У стены стоял письменный стол, над ним - металлические полки, набитые книгами на разных языках. Половину одной из полок занимали блокноты в коленкоровых обложках под черный мрамор, в которые Виктор переписывал редакционные статьи из журналов, стихи, рассказы. По вечерам, когда они с Полом смотрели телевизор, Виктор сидел, бывало, в кресле, держа в левой руке стакан, и писал. Алекс однажды спросил, что он пишет. "Свои воспоминания, дорогое дитя", - ответил Виктор.
Алекс взял один из блокнотов и наугад открыл его. Взгляд упал на эпиграф из Паскаля: "Единственный смысл любой рукописи - милосердие". Он поставил блокнот обратно на полку и спустился в столовую, где Ада уже накрыла стол: парадная посуда и даже серебряные приборы. На каждой стене висели либо крест либо изображение Иисуса.
– Зачем ты зажег свет?
– Она посмотрела на него поверх очков в розовой оправе.
– Потому что уже темно, мама.
Она, укоризненно качая головой, опустилась на стул. В комнате стояла жара, как будто кто-то забыл закрыть дверцу печки.
– Мне было пятнадцать лет, когда умерла мама, - начала она, ставя перед ним куриный бульон с домашней лапшой, такой вкусный, что, съев одну тарелку, Алекс налил себе еще.
– Людей хватали безо всякой причины. Иногда убивали прямо на улицах. Они истребили гетто. Ты знаешь, что значит это слово? Иногда по дороге в школу приходилось обходить труп, валявшийся на тротуаре. Я не знаю даже имен людей, убивших моего отца, но думаю о них каждую ночь, они стали неотделимы от меня.
Алекс не мог понять, откуда вдруг возникла эта боль в груди, почему заскребло на сердце и поднявшаяся в душе паника вмиг обернулась яростью, которую он тщетно пытался заглушить. Господи Иисусе, мама! Ну почему от каждой встречи с ней у него ладони покрывались испариной и в глубине рождались темные порывы?
– Маминых родителей я помню плохо, хотя мы ездили к ним в деревню. У них там было самое крупное хозяйство. Твой прадедушка разводил розы. Он был грамотный. Толстого считал идиотом и всегда спорил с мамой, которая Толстого обожала. Но мама была молчаливой, и если открывала рот, то для того лишь, чтобы сделать замечание. Хочешь пирога? С яблоками, еще горячий.
– Попозже.
– Ты останешься ночевать? Я приберу в твоей комнате.
– Ей так же страстно хотелось, чтобы он остался, как ему - уйти. Когда он отрицательно покачал головой, лицо у нее помрачнело. Вскочив из-за стола, она начала кричать. Ее голос взвивался все выше, пока не стал напоминать пронзительный журавлиный клекот.
– Какой же ты... Вот смотрю я на тебя и никого не вижу. Прости, но я не могу не сказать тебе этого. Я родила тебя, а ты - ничто. Как ты мог забыть мать? Знаешь, зачем люди рожают детей? Мы рожаем их по вполне определенной причине: чтобы они стали толмачами. Мы нуждаемся в переводчиках. Слепой, бессердечный сын. Тобой овладел дьявол. Ну и ступай к нему. К нему и к своим шлюхам.
– Она замолчала, сорвала с головы платок, и поседевшие золотистые волосы рассыпались вокруг все еще волевого лица. Потом она продолжила, уже спокойно: - Вчера отец Мирон напугал меня своими рассуждениями о Нагорной проповеди. Я увидела, как он, покинув телесную оболочку, вознесся высоко над нами и произнес: Горе вам, тем, кто сыты, ибо будете голодать. Я была сыта в тот момент, посмотрела
Она говорила, как девочка, жаждущая утешения, которого он не мог ей дать. Он заметил, что на лице ее отразилось презрение.
– Почему ты всегда только слушаешь?
– Что?
– Ты приходишь, чтобы слушать мои рассказы. Почему тебе самому нечего рассказать?
– Почему - нечего?
– огрызнулся он.
– У меня много чего есть. Но я не могу рассказать этого тебе.
– Почему?
– Потому что об этом не рассказывают матерям. Вот и все. Даже отцам не рассказывают. Разве что священникам на исповеди. Но у меня нет знакомых священников.
– Да ладно тебе.
– Обессилев, она снова села, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Ему показалось, что она сейчас уснет. Потом ее веки медленно поднялись, глаза были неестественно увеличены линзами очков.
– Я знаю, почему ты не хочешь рассказывать. Потому что мои истории лучше твоих.
– Она вынула из кармана сигарету и прикурила от тяжелой серебряной зажигалки.
Прежде чем ответить на обиду, он постарался взять себя в руки.
– Это когда-нибудь кончится? Каждый раз мы с тобой толчем в ступе это дерьмо. Ненавижу твой старый мир.
– Я знаю, - ответила она, выпуская изо рта колечко дыма.
– А раз так, не забудь выключить свет, когда будешь уходить.
В автобусе по дороге в Бостон он сидел на заднем сиденье и курил, ощущая острую боль в груди и резь в глазах. Он прижал пальцы к векам, но слезы все равно выкатились из-под них. Удовольствия, коим он отчаянно предавался, не могли утишить горя, от которого он так же отчаянно бежал. Он видел перед собой лицо матери так отчетливо, как если бы она сидела рядом, вклеивая в буклеты зеленые марки и беседуя с Ниной и другими своими сестрами и братьями. Мысль об этих потерянных дядьях и тетках, из которых иные были живы, но большинство умерли, привела его в замешательство. Он припомнил выпад Пола против "системы", системы, которая безжалостно перемалывает всех. Столько иммигрантов прекрасно устроились в Америке. Сумели ввести детей в новую жизнь. За окном автомобильные фары гнались за темнотой. Как же мы здесь одиноки. Он достал из кармана фляжку с мятным шнапсом и отпил, вспоминая, как лунным вечером, поддерживая под руки, родители учили его кататься на коньках, а Пол в красной шапочке скользил на несколько шагов впереди. Что же случилось с нами со всеми?
Потом он влюбился, и полгода я его не видел. Он несколько раз звонил и рассказывал о своей девушке, но мы с ней так и не познакомились. Единственное, что я знал, это что ее зовут Хелен и что они вместе работают. Что они делали, куда ездили, оставалось тайной. Оно и к лучшему, потому что в тот год я решил заняться медициной и проходил практику. Работа мне нравилась, хотя нельзя сказать, чтобы я ее любил, приятно было сознавать, что продолжаешь семейное дело, но я смотрел на него как бы со стороны, словно, стоя на палубе корабля, озирал море.
Алексов роман плохо кончился. Как-то вечером он позвонил мне и сказал, что она его бросила. Он был явно пьян и сообщил, что возвращается в Институт, - а я и не знал, что он уходил оттуда. Теперь мы могли возобновить встречи.
Не знаю, когда Алекс связался с преступным миром, но однажды он повел меня в компанию, состоявшую из экзотической танцовщицы по имени Бутс и двух ее
друзей - мужчины, о котором Алекс сказал, что он гангстер, и его подружки, тоже танцовщицы. Вечеринка проходила в загородной гостинице. Недавно умерший знаменитый Джими Хендрикс орал из динамика так, словно хотел этим криком вырвать себя из могилы. Там я увидел то, что, по моим представлениям, было кинематографической выдумкой. В нише перед камином женщина исполняла стриптиз для гостей, теснившихся на красном кожаном диване.