Посол мертвых
Шрифт:
На кухне я нашел Бутс. Прислонившись к стене и закрыв глаза, она нюхала кокаин. У нее были длинный подбородок и раскосые глаза. Я попросил ее угостить меня, и мы разговорились. Я влюбился прямо там, возле кухонной раковины. Наш роман был кратким, медовый месяц вынужденным. Таким же скоропалительным был и развод. Когда и как я вернулся домой, не помню.
После этого я долгое время не отвечал на звонки Алекса. Я не мог жить так, как он: его жизнь представляла собой долгий, как при замедленной съемке, процесс разбивания чаши, бесконечное саморазрушение.
Алкоголь, наркотики, женщины - в эпоху крайностей Алекс
Как и у Ады, у него были вечные неприятности на службе. Работу он целиком подчинял частной жизни. Ссоры с начальниками стали его второй натурой, а опоздания на работу он воспринимал как свое безраздельное право. Разругавшись с Сержем, он покинул Институт и вернулся в общежитие Христианского союза. Примерно в то же время увлекся мистиками - Бёмом, Экхартом, Вейлем, - которые были тогда чрезвычайно модными авторами в богемной среде.
Как-то вечером - я учился уже на первом курсе мединститута - он позвонил и сказал, что находится в больнице "Ямайка Плейн". На следующий день я отправился его навестить.
Насквозь пропитанная запахами лекарств и заполненная безучастными пациентами, бродящими по коридорам, больница произвела на меня такое впечатление, что мне захотелось проорать что-нибудь из "Поющих под дождем" и в заключение швырнуть стул из окна. Это место напомнило мне школу, только вместо парт здесь стояли кровати, а в воздухе витал запах медицинского спирта. Алекс сидел на постели, надув щеки и рассматривая какие-то цветные ксерокопии. Он отрастил усы.
– Тебе идет...
– Я показал на его усы, потом перевел взгляд на бумаги, которые он держал на коленях.
– Гойя. "Третье мая".
– Он протянул мне листок: перед расстрельной командой стоял мужчина в белой рубахе и горчичного цвета штанах, воздев руки в страхе, однако этот жест можно было истолковать и как приглашающий. Семь безликих палачей целились ему в грудь длинными винтовочными стволами.
– Гойя из собственного окна наблюдал, как наполеоновские солдаты расстреливали людей, - пояснил Алекс. Я кивнул, возвращая ему листок и удивляясь, откуда ему все это известно, где он собирает по крупицам свои исторические и практические знания.
– Я использую их в качестве образцов, - продолжал он, протягивая мне следующий лист. Я скользнул взглядом по измазанным простыням, разбросанным карандашам и чернильным эскизам разных частей человеческого тела.
– Этот я называю "Русской революцией".
– Хорошо, что ты продолжаешь работать, - сказал я.
Он согласно кивнул, поежился и показал на стены:
– Наконец-то я там, где чисто и светло. Курево есть?
Я вручил ему пачку "Мальборо", купленную по дороге.
– Пойдем на люди, - предложил он.
В холле для посетителей сидела одинокая женщина в домашнем розовом халате и с сеточкой на волосах. Завидев нас, она нахмурилась.
– Смотрите: тарантул высасывает мозги у негра, - завизжала она, показывая на меня.
– Здравствуй, Сэл, - ласково поздоровался Алекс.
Женщина встала, поднесла обе ладони ко рту, сделала вид, будто что-то жует, и вышла, громко топая.
– Это Салли. Садись.
– Он указал мне на виниловое кресло.
Алекс, судя по всему, находился под действием успокоительных, но не в депрессии. Я спросил его о самочувствии, он ответил, что рад передышке. После больницы
В свою очередь, он спросил обо мне. Я рассказал об учебе. Помнится, упомянул о девушке, высокой, энергичной черноволосой девушке, которая держалась в группе особняком и с которой я еще ни разу не разговаривал. Она была явно очень способной, и профессор не скрывал своего расположения к ней. Мне тогда и в голову не могло прийти, что я говорю о Шелли, которая спустя несколько лет станет моей женой.
– Признайся, - улыбнулся он, - ты всегда знал, что я этим кончу.
– Это вовсе не конец.
– Ты прав. Это передышка. Я и сам так думаю.
Его срыв начался с видения. Он сказал, что не может этого объяснить, но то, что он увидел, изменило его. Все, в сущности, нереально; мир - иллюзия. Это известно миллионам людей, это ни для кого не секрет.
В его интонациях не было надрыва, и смотрел он не на меня, а на какую-то точку у меня над левым плечом.
– Можно, я тебе кое-что скажу? Не возражаешь? Это не так важно, но я должен кому-то это сказать.
– Ну, разумеется.
– Я видел полуобнаженную женщину в окне. Ко мне ползла змея, потом остановилась и отползла назад, да, змея, - повторил он.
– И черный мужчина с чемоданом направлялся с вокзала в никуда. Вот и все.
– Все?
– Все, что я видел. А потом я оказался где-то внутри самого себя, где было очень светло. Светло от взрывов. Экстаз, потрясающе! Вернулся я оттуда с тремя идеями:
Бог - повсюду, но никто о Нем ничего не знает, а те, кто говорит, что знает, лгут; второе - обычная дребедень насчет любви. Последнее? Политика. Сраная политика.
– Он начинал возбуждаться.
– О ней и говорить не стоит.
– Почему?
– Потому что сказать нечего.
– Он пожал плечами и, оборвав тему, внезапно сделался безучастным. Потом, после паузы, спросил: - Ты веришь в Бога?
– Не знаю, - ответил я. Мне захотелось курить.
– Почитай мистиков.
– Они тебе сильно помогли?
В соседней комнате кто-то закричал: "Убейте же этих проклятых верблюдов!"
– Они - то, чего не хватало в Институте.
– Мне хотелось сказать, что там не хватало не только этого, а, например, здравого смысла.
– Серж толковал лишь о политике. Будто единственное, что имеет значение, это властные отношения в обществе.
– Он говорил обо всем этом так, будто мы обсуждали самые что ни на есть повседневные дела. Достоевский-младший.
В конце концов я спросил:
– Ты Аде звонил, старичок?
– Он опустил глаза.
– Значит, она ничего не знает.
– Ник, я не видел ее больше года. Она пишет мне письма, я их иногда даже не читаю. Стоит мне приехать домой, как я впадаю в депрессию. Не понимаю, что я могу для них сделать - для нее и Виктора. Им не хватает детей. Я знаю, она бы хотела, чтобы у меня были дети. Но не думаю, что я к этому готов...
– Он вымученно улыбнулся.
– Хочешь, я ей позвоню?
Он задумался. Сквозь пыльные пластиковые жалюзи пробивались сполохи заката. Город казался объятым пламенем. Здесь же, в кондиционированной больничной тишине, все представлялось каким-то заторможенным. Мы напоминали продукты в холодильнике: наше естественное разложение было замедленно ползучим.