Посол мертвых
Шрифт:
Ада обожала вареную картошку и всегда приводила братьев и сестер в столовую пораньше, когда котлы были еще полны. Вдыхая клубившийся пар, она словно растворялась в душистом аромате плодов земли, а давя вилкой их горячую мякоть, представляла, как она зарывается в нагретый солнцем песок на берегу моря. Картошка обжигала язык, но Ада не обращала внимания на боль, наслаждаясь вкусом. Быть может, то было предзнаменованием - боль становилась для нее приправой, без которой пища казалась пресной. На несколько минут она забывала о братьях и сестрах, о рае и преисподней, о неизвестности, маячившей впереди. Ах, если бы можно было вечно сидеть вот так и ни о чем не думать, - она была бы
– Вы Адриана Сичь?
– Она открыла глаза и увидела рыжеволосую женщину, чье лицо казалось смутно знакомым. Впрочем, в лагере это случалось сплошь и рядом. Ада кивнула.
– Я только хотела вам сказать, что ваш отец был замечательным человеком. Вы должны это знать.
– Женщина наклонилась, вложила ей в руку конверт и быстро ушла.
Странно. Ада проводила рыжеволосую взглядом.
– Кто это?
– спросил Орест.
Ада не ответила. В конверте лежал золотой браслет, который не был ни слишком массивным, ни особо изящным. И тут она вспомнила женщину: обнаженная на берегу Черного моря. Она много лет не вспоминала о ней. И хотя тот факт, что у ее родителей было прошлое и в нем - свои тайны, не очень ее удивил, она почувствовала укол в сердце: ей никогда уже не узнать, кем они в этом своем прошлом были.
– Простите, могу я отнять у вас минутку?
– прошелестел у нее за спиной шепелявый женский голос.
Ада, вышедшая из общественной столовой покурить в ожидании Льва, который должен был вернуться с футбольного матча, оглянулась. Перед ней стояла женщина в элегантном коричневом деловом костюме, с карандашом и блокнотом в руке. Один глаз закрывала зеленая повязка. Они со Львом учили английский, и Аде было приятно, что она поняла вопрос, хотя появление женщины ее и встревожило.
– Простите, но я еще плохо говорю по-английски. Что у вас с глазом?
– Конъюнктивит, - ответила женщина. Непонятно почему, но шепелявость и повязка на глазу успокоили Аду. Во всяком случае, американцы всегда стараются быть дружелюбными.
– Ну, хорошо, - сказала она.
– Я пишу о жизни в лагерях...
– Ах, какие ровные у нее были зубы. Могли бы вы рассказать нашим читателям, что значит для вас быть беженкой?
Ада сама еще не слишком хорошо это понимала, хотя с некоторых пор уже не могла представить себя в ином качестве.
– Когда умирает столько людей, которых вы хорошо знали, мир становится другим. И вы в любом случае начинаете жить "в другом месте".
– А о чем вы теперь мечтаете?
– задала очередной вопрос журналистка.
Ада натужно улыбнулась.
– Видите ли, я многое оставила дома, но все это теперь не имеет никакого значения. Быть со своей семьей. Вот единственное, что важно. Понимаете?
Гуляя в одиночестве по лесу за лагерем, слушая птиц, поющих так, словно от радости, что мир снова юн, у них вот-вот разорвутся их крохотные сердечки, Ада мысленно принимала решения. Она слышала в себе смутный голос, взывающий к отмщению, но старалась заглушать его и вместо этого заставляла себя сосредоточиться на том, что нужно быть как можно более открытой. Никому не завидовать. Быть готовой к тому, что, куда бы ее ни занесло после лагеря, она везде окажется в невыгодной ситуации: в окружении людей, связанных друг с другом нитями общего прошлого, которое именуют историей. И это будет не ее история.
– Очень здравое суждение, - одобрил отец. В длинном черном пальто и мягкой фетровой шляпе, он сидел на камне, опершись подбородком на руки, сложенные на ручке зонта. Ее потрясло то, каким живым было видение. Улыбнувшись, отец продолжил: - Мне трудновато принимать зримый облик, так что частых встреч
– А мама там с тобой?
– Разумеется. Кажется, сейчас она навещает Ганнусю. Вас, знаешь ли, у нас много. Хочешь, чтобы я ее позвал?
– То есть пытаешься снова улизнуть?
Он понял упрек и подмигнул:
– Сердишься?
– Вы рановато нас оставили, тебе не кажется? Думаешь, ты успел научить меня всему, что мне необходимо знать?
– Думаю - да. Мы с мамой снабдили тебя великолепным проводником в невидимый мир.
– И где же он, этот мир? Боюсь, большинство из нас все еще слишком привязаны к миру видимому.
– Не будь высокомерной. Ты полагаешь, что Смерть - это просто? Вот ты
здесь - а вот тебя уже нет? Нет, милая, смерть ничуть не менее трудна, чем жизнь.
Такие воображаемые разговоры помогали ей. Беседуя со своими призраками, она чувствовала себя не такой озлобленной и не такой одинокой.
Клены стояли в роскошном осеннем убранстве. Она подняла листок и провела пальцем по прожилкам. Вот ведь деревья каждый год теряют все - но возрождаются же каждую весну.
Спускаясь по холму к дороге, окаймленной пышными деревьями, она заметила Антона, взволнованно махавшего ей рукой. Он отрастил усы, бородку-эспаньолку и стал, на Адин вкус, слишком похож на Ленина. Антон заделался настоящим ученым, все ночи напролет, если был хоть какой-нибудь источник света, проводил за чтением стихов, изучением Каббалы и мистических трактатов Якоба Бёма. Он легко находил общий язык с людьми, и в круг его знакомых вскоре входило немало американских военных, в том числе молодой лейтенант Том О'Флэннаган. Когда разразилась война, этот высокий, элегантный, с коротко стриженными волосами персикового цвета молодой человек только-только начал преподавать историю в университете. Его отец, эмигрировавший из Ирландии, из графства Корк, настоял на том, чтобы он выполнил свой гражданский долг и записался в армию. Участник высадки союзных войск в Нормандии, Том говорил Антону, что повидал достаточно, чтобы расширить свое представление об истории так, как не способны расширить его миллионы прочитанных книг. Лейтенант О'Флэннаган особенно охотно делился с будущими иммигрантами своим пониманием того, чего им следует ждать от Америки. Они с Федько, Антоном, которого он называл Достоевским-младшим, и еще несколькими товарищами порой часами засиживались после обеда в столовой. Иногда Ада присутствовала при их разговорах. Это напоминало ей застолья в родительском доме.
– Но Америка - не нация, - горячился Федько.
– Это клуб. Посмотри на нас. Чуточку везения - и мы станем американцами, не будучи рождены в Америке.
– А вот сам увидишь, - возражал О'Флэннаган.
– Американцы - нация, хотя американское гражданство могут приобрести и родившиеся за пределами Америки. Старые определения изжили себя. Чтобы стать коренным жителем, не обязательно произрастать из местной почвы. Те, у кого в жилах течет голубая кровь, пьют пиво ничуть не лучше того, которое пьют люди с красной кровью.
– Вот как?
– не унимался Федько.
– Ты хочешь сказать, что там нет аристократии? Интересно. Но ведь ваша революция в отличие от нашей совершилась под руководством высших классов, а не была направлена против них. Кстати, может, именно потому она и оказалась успешной. А вот у меня к тебе вопрос.
– Валяй.
– У кого власть? Кто реально владеет властью в Америке?
Выщелкнув из пачки "Лаки Страйк" сигареты, О'Флэннаган угостил всех, в том числе и Аду. Он обожал чувствовать себя преподавателем в классе и постепенно из воина снова превращался в гражданское лицо.