Поселение
Шрифт:
Но тысячью мелких пакостей, неистощимой придирчивостью превратить зэковскую жизнь в ад кромешный - способен только вэвэшник-молдаванин. Как, откуда берется такое в сынах этого, в общем, немудреного народца? Думаю, дохнуло-таки на них растленной латинской утонченностью, смрадом Святой инквизиции. Неисповедимо, но
– факт. Даже Сумарокову Донос и Гроссу внушали легкое омерзение. (А почему, кстати, не начал с русского?
– Так с нас что и взять, с нашей всемирной отзывчивостью. В любую сторону всех переплевываем, вне конкуренции. Универсалы.) И ведь говорили Андрюхе: не надо, не надо в молдаванское дежурство любовь крутить! Значит, любовь и была, раз не внял. Ну, получи ниже пояса: шмон на ферме, фляга с бражкой,
"Спокойной ночи, гражданин начальник!" - трудовая усталость на лицах... Вот он, высший пилотаж поселенской пьянки! Петля Нестерова, пике Петлякова! Да...
Главное, историю любви рассказываю. Слышал же в детстве: "водка любого с пути собьет" - правда, значит, смотри-ка ты. Впрочем, у Андрюхи десять суток без вывода - не точками же паузу обозначать?
– Вы хоть не в холодной его там держите, Семен Давыдович?
– Это Любка Канюке, в магазине столкнулись.
– Ничего, мужскую гордость не поморозит, - да, теперь вот с ней можно такие шуточки, раньше язык бы не повернулся.
– В холодной волосы быстрее отрастают.
ШИЗО у нас - четыре камеры, три обшиты доской, а одна - бетон голимый, для острастки, для выпивох как раз. Спать невозможно, одежда - х/б и тапочки, кто без вывода хоть пяток суток в ней хапнул - потом писается по ночам. Да пусть писается, пусть обритый - Любке уже неважно. Эх, десять суток, если б на том и кончилось!
VI
Лежал на диване, перетряхивал в памяти свою пропащую жизнь: истлевшие клочки, пыльные обломки. Надоело, сгреб снова в кучу, задвинул ногой - это Андрюха Долгаев меня подразнюнил. Уж больно тут круто с нами, с мужиками: живем мы меньше, а срока нам дают длиннее, лысеем вот, простатит опять же... За ночь десятикратно - только Геракл управлялся, а у них - любая завалящая шалава...
Нет, в следующий раз, если сюда - то женщиной, решено. Стоп, вот про роды забыл.
Что замечательно - в Серебрянке тяжелели только законные жены (уж от законных ли
– не будем вникать пока), девчата же, при полной разнузданности, ходили яловыми.
Какими ухищрениями это достигалось - не смог выяснить (не так и ловко - в лоб спрашивать). Одно точно: аборт ли, травля плода - здесь было делом исключительным, за гранью житейского, ЧП, как и положено, в общем. И вот - грянуло: Анечка Богданович, пышечка-ямочка, попка круть-верть, хохотушка, нос пятачком, пятнадцать лет, - залетела. Что младшая дочь гуляет - тете Тасе (хлебопеком у нас, сама как коврига - душевная) не надо соседских сплетен: видно же и так - за месяц девка в тело вошла. Ну, места тихие, зато нравы дикие, остепенять бесполезно. У всех обходилось как-то, чего уж тут педагогику разводить. Но залет - это нет, сквозь пальцы не глянешь. И можно б оставить, но от кого, зараза, не говорит. А что Аньке говорить - там три претендента, как минимум. Распечатали Донос и Гроссу, подпоив. Потом Донос уже самолично наяривал.
– да, было разок. Занесло на ферму, поддатую, хохочет-заливается. И кайфа-то никакого, с Любкой же не сравнить.
Мамаша наседает, и от бати не утаилось, накидал лещей. Короче, все смешалось у Обломских, не жизнь пошла. Молдаване труханули - статьей пахнет, тут тетя Тася дожмет, не открутишься. Что ж - выход один: вали на горбатого - понять их можно.
Только как дуре этой, Анюте, растолковать? Всё дома сидит, родители зашугали.
Донос - к Катюшке (она статисткой в конторе):
– Что сестра в клуб не ходит?
– Та-а... Болеет, - Катюхе смешно, представила на танцах сеструхину рожу опухшую.
– Соскучился - заходи, матка в Вишерогорске, отец на летнике.
– Поговорить с ней хотел.
– Ну, поговоришь, - смеется опять (в курсе же всего). А зря смеялась, разговор был серьезный.
– Ты что, рожать будешь?
– Так матка не везет на аборт. Пристала - скажи от кого.
– А ты?
– Ну, скажу. Не рожать же, хоть школу кончить.
– Что скажешь?
– Да про вас, дураков.
– Слушай, я домой писал, говорил - жениться хочу. Мои не против.
– На ком жениться-то?
– На тебе, на ком. А ты сажать меня хочешь.
– Не хочу я сажать... У меня и паспорта нет, ты что - жениться?
– у Аньки аж глаз заплывший раскрылся (дуре-то - много ли надо лапши).
– Через полгода получишь. А у нас в Молдавии в шестнадцать можно, закон есть. Ко мне поедем. У нас дом, "Жигули".
– Так рожать, что ли?
– Нет, у нас не поймут. До свадьбы нельзя рожать.
– Так что я должна?
– Скажешь на зэка. Скажешь - был пьяный, ребенка все равно нельзя.
– Какого зэка-то?
– На фермера этого можешь, Долгаева.
– Да не было с ним ничего, - тут Аня струхнула, невеста же, что ты!
– Знаю, что не было. Скажешь - поверят. Он целый день в поселке, все видят, лазит здесь где не надо.
– А ему-то что будет?
– Ничего, на зону закроют, там досидит.
– Так сюда же вернется, он с Любкой...
– Никто не вернется. Ты зэков не знаешь. У него в Перми таких Любок...
– Может, на другого сказать?
– Ну. На деда скажи, с заправки.
– Нет, не хочу на деда.
– Короче, думай. Фотография есть? Родители просили, надо послать.
Нашлась у Аньки фотография. Донос и текст продиктовал на оборотке: "Моим будущим маме и папе, с приветом. Аня". А дальше - одноколейка, всё в одном направлении:
тетя Тася - к Канюке (ее и разобрало-то, что чужой жених, а наших брюхатит), у того говно закипело: "Надо же, курва, паскудник! Мы ему выездной суд устроим, накрутим на полную!" Ну, от выездного-то мать отговорила - зачем дочку зря полоскать, а на полную - да, накрутили. 117-4, девять лет плюс год недосиженный, строгий режим. Первое письмо Любка из Заполярья уже получила. Прочитать - прочитала, но не ответила. Что отвечать? И не плакала даже. Анька плакала - когда Донос ей объяснил популярно, после аборта. Но те слезы разговора не стоят.
VII
Пришла в Серебрянку зима, а у меня в избушке печка с норовом, дымит - страшное дело. Целый день с квадратной башкой хожу, даже чифирить неохота. Уже и щели на ней позамазывал, колосники прочистил, все равно, паразитка, пыхает - белыми кудряшками, чистый угар.
Ночами лучше, потому что ночью - прыг в Зил-157> (длиннокрылая такая махина, зверь - три моста), и катим с Виталей - мой дежурный водила - в Вишерогорск, хлебопеков забирать. В нашей пекарне печь совсем развалилась (Канюке, за кубами-то, некогда было о такой мелочи). Теперь тетя Тася с Иришей Коняевой, женой зэка-тракториста, временно на чужой, после вишерогорских, работают.