Поселение
Шрифт:
Возвращаемся на магистральную, стало быть. О - Виталя катит из Вишерогорска.
– Ленчик, садись!
До дома с километр всего, но почему не прокатиться, тем более давно не виделись, не базарили с Виталиком - разметала судьба.
– Тебе от Сереги привет, встретил его сегодня.
– Спасибо. Как он, устроился на работу?
– Да в гараже у них.
– А Римка? Всё на заправке?
– Нет, в конторе теперь. На заправке обе новые.
– Почему обе? А Эля?
– Так Эля повесилась. Ты не в курсе, что ли?
– Нет, откуда. Давно?
–
– А чего она?
– Та-а... Разное базарят.
– Римка-то должна знать.
– Должна. Да какая разница.
В общем, интерес, конечно, чисто академический. Но все-таки - не каждый день молодая девка в петлю, это же не наш брат, сильный пол, неврастеники.
Наверное, с неделю я осколки собирал, чтобы составить картинку. Ничего потрясающего в результате, можно было и не корпеть. Оказывается, Макокин, сердцеед лихоусый, отрекся от авторства, не поверил то есть, что Элька именно от него забеременела. И, с одной стороны, безусловно - гарантий никаких, уж больно продуваемо Элькино рабочее место, на семи ветрах. Но, с другой стороны, я еще с гаражных времен знаю: наши водилы, во всяком случае, там не паслись. Из непростых ситуация, тяжело пришлось Андреичу. А может, он заранее решил:
обернется ответственностью - брэк, как в море корабли. Ментовская душа - потемки. За одно ручаюсь: потухшего взора, обвисших усов - не было после Элькиной смерти, как раньше похохатывал баритонально, так и продолжал.
Нет, с Макокиным все ясно более-менее. Но вот Эля... Вешайся, на здоровье - но роди сначала, вырасти спиногрыза - зачем за него решать. Какой-то здесь недогляд у природы. Баба на сносях должна Лейбницем проникаться: все к лучшему в этом лучшем из миров. Безоговорочно. Пессимизм по нашей части, по мужской. И то для вольных только (то есть худшей половины). Зэкам упадничество претит. Даже опустить могут декадента.
Впрочем, я не сужу, может, ты и права, Эля: ну его к дьяволу, этот мир. Хватит плодиться и размножаться. Ишь какой хитрый: заповедь дал, а с алиментами сами, мол, разбирайтесь. О рогохвостах - и то больше заботы.
XXXII
Два раза в жизни я испытал чувство оцепенелой безнадежности. То есть когда вот он - конец, а тебе уже все равно: то ли нет сил рыпнуться, то ли чувствуешь - бесполезно. Оба раза на поселке, конечно. Здесь-то где же? Даже, помню, в 91-м, на баррикадах, мясом против железа (как предполагалось) - только весело было, азартно.
А вот когда елка тридцатиметровая на меня падала - это проняло. Гарик однажды учил, как определить: пришлепнет тебя хлыстом или нет. Становишься спиной к дереву, смотришь себе между ног - если макушку видно порядок, можно не отбегать. Действительно, безошибочный способ. Но целый день жопу кверху не будешь задирать - смешно да и некогда. Лучше всего просто не лезть на делянку, но квело же в будке, хочется кровь разогнать. И вот - то к вальщику пойдешь, то к трактористу. К сучкорубам нет, этим не поднимая головы махать приходится, мои праздные упражнения их только бесить будут. Ну, и подвернулся-таки под елку, Геша их быстро чикает.
Два
И такое же точно - когда от медведя убегал. Они, медведи, в это лето обнаглели небывало - старожилы не припоминали подобного. На северном Урале две породы:
крупные и помельче, муравейники - думаю, просто недоросли. (Очаровательный этот анекдот: гризли?
– нет, душили.) Насчет борьбы так и не выяснил, но ни те, ни другие - не людоеды. Но это пусть зоологов утешает. Когда медведь целый час вокруг заглохшего погрузчика ходил, Гриша Гайнуллин даже на помощь звать боялся.
Чтобы услышали - надо дверцу приоткрыть, а зачем медведю знать, что она открывается? Так и сидел, любовался на Потапыча. Наверное, этот же и в столовую лесную залез - утром, еще до приезда бригад. Разворотил там все, набезобразничал. Повар наш, Миша-узбек, все не верил, что настоящий тезка хулиганит - и кости не зарывал. Однажды только приехали, чифирнули - слышим:
кончают кого-то. Верещит, в ультразвук обрываясь. Похватали топоры, мчимся - от столовой крик. Миша и орал.
– Что такое?
Тот белый-белый (интересно, негр может так побледнеть?), только пальцем тычет, голос сорвал. Наслежено возле вагончика - будто тут все три приходили, прямо из сказки. Но нет, выяснилось - один был, просто долго, по-хозяйски топтался, осматривал, вынюхивал. Нашел помойку, кость оттуда вытащил, покрупнее, встал на задние лапы и в воздухе ею помахал. Как раз все это время Миша визжал предсмертно, на ступеньке перед дверью. Замок открыть еще не успел, а при виде Топтыгина - руки уже не слушались.
– Он мне, наверное, показать хотел: вот, больше ничего не беру, замолчи.
– А быстро мы прибежали, правда, Миш?
– Нет. Долго. Очень долго.
– По бесстрастному счету три минуты, не больше.
После этого местный медвежатник (не по фене, а натуральный) выследил нахала и завалил. Тушу в зоновскую столовую привезли, я филе купил, килограмма три - еле сожрали. Очень вкусно, но хранить негде - в два присеста пришлось умять.
Однако это оказался не единственный в округе, другого пастухи видели, а вскоре и я наткнулся.
Дело в том, что если до делянок было не больше пятнадцати километров - я ходил на работу пешком. Вставал часиков в десять и, кофею выкушав, не торопясь - грибки, земляничка - топал на свою площадку. Как раз к обеду приходил, когда уже есть что принимать. Все менты, кроме молдаван, на мой режим дня сквозь пальцы смотрели, дежурство же Доноса и Гроссу для меня всегда кичей заканчивалось.
Сутки с выводом, то есть одну ночь всего - чистая проформа, но и вовсе игнорировать молдаванские докладные ДПНК не мог. У меня же были свои причины не ездить на машине, и я безропотно шел ночевать в ШИЗО, если присуждали.