Поселение
Шрифт:
Экклезиаст вот почему вспомнился: остался мне ровно год до звонка, такой же круглый, катящийся - как и предыдущий. Осень - зима - весна лето - осень (в октябре освобождаюсь). Это и навевает соблазн циклизма: "что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Род проходит и род приходит, а земля пребывает вовеки".
Так хорошо, покойно, гладко, кругло - хочется забыть, что 2000 лет назад - кольцо разорвано. Нет больше повторяемости рода, и Земля не навеки, появилось другое средоточие: Лицо, неповторимое и
Но мы едва тянем, не в жилу. Вот это наше с Гариком - свинок выращивать - в самой глубине - от желания избыть непосильное. Но не дано - обратно, к роду, к земле, не уйти нынче в крестьяне, не надо себя обманывать. Потому что их нет, некуда уходить, не в чем растворяться. В этой стране одни пролетарии остались - чума ХХ века. Те, то есть, кто из рода не вверх, а вниз выпал, и в школе кому втолковали (всеобщее же, обязательное): Земля исчезнет, все относительно. Жизнь
– одноразового использования: кольнулся - и в отключку.
Когда мне совсем невмоготу от пролетариев делается - я их на войне представляю:
Гешу, например, пулеметчиком, Ваньку - танкистом. Помогает! Дойдем до Берлина, никаких сомнений. Только потом ведь обратно, на круги своя...
Ничего, где чума - там и пир. Залог бессмертья. Но я все же предпочитаю поэтов:
может, душу твою и погубят - но кирзачом по почкам не настучат.
Нет, это не мне - это с нижнескладскими Ванька сцепился, в зоне уже, вечером. Он моим грифелем приемщицким на торцах написал: "Привет, аборигены!" - а те отказались воз разделывать. (Вывозка в тот же день была.) Обиделись, решили почему-то, что "аборигены" - это масть, вроде гребней. И после поверки - слово за слово - пошло хлесталово. Потом избитый Ванька хохотал на крылечке барака - когда я спрашивал, отчего он их ко мне не послал, за лексической справкой.
– Нет-нет, не вздумай им объяснять, пусть аборигенами ходят, мудаки.
И весь следующий день в отличном настроении был - как освежился, пинков схлопотав. С утра, до заезда в пасеку, приставал ко мне: какие я помню куплеты из "Славное море, священный Байкал". Я, кроме первого, другие только наполовину смог выудить, по две строчки в каждом - канули, как ни напрягался.
– Ты напиши, что вспомнил, остальное я и сам сложу, если что.
– Зачем тебе?
– Попеть охота.
Точно, в тракторе хорошо петь - даже сам себя не слышишь почти, ори на здоровье.
Но почему репертуар решил поменять? Раньше всё Новикова напевал: "Парень я не хилый..." Написал я Ваньке обрывки, он листочек взял и пошел трелевщик заводить, чокерман заждался в кабине. И, третью пачку выволакивая, - то есть через полтора часа примерно - пели они уже целиком, присочинив недостающее. Нецензурно, конечно, но смешно получилось, и в рифму, в размер попадая. Вот молодцы, кто бы мог подумать! Меня даже угрызение куснуло: лелею непрерывность души, заношусь иногда
– а может, вся разница между нами - в режиме труда и отдыха? Не будем вдаваться, кто там создал человека, но поэта созидает безделье - однозначно.
Хотите
кухарки государством не управляли, зато дворники и кочегары виршеплетствовали поголовно. Впрочем, одни поэты кругом - так же непереносимо, как и сплошь пролетарии, не меньшая зараза. Очевидное решение: пусть те и те будут, нейтрализуют друг друга. Жизнь установит необходимую пропорцию. Главное - самим в крайности не бросаться.
XL
13 октября 87 года проснулся - уже на свободе, хоть и в бараке, на своей шконке угловой. Подосадовал на себя, что радость не доплескивает до запланированной.
Ждал, ждал, и вот, оказалось, все сладкое - съел за предвкушениями. В общем ничего особенного, утро как утро. Только до десяти не стал валяться, в семь вскочил - зачем три свободных часа сну уступать? Зэк спит, а срок идет - всё, это в прошлом. Теперь уже не срок, а жизнь идет, экономнее надо - так думалось, по наивности. Ведь и билет когда-то вытащил по зарубежке: "Жизнь есть сон" Кальдерона, и пятерку получил но не проникся, значит, формально оттарабанил.
Впрочем, такие билеты не для восемнадцати лет. Но вот уже двадцать пять дураку, а резво так поднялся, молочной смеси "Малыш" глотнул наспех - и бегом в гараж выяснять, у кого сегодня в Красновишерск путевой. Зря бежал - бензовоз только едет, но уже занят, Мухина с Наташкой Сойкиной еще вчера места забили. Ладно, разберемся.
Пошел паспорт получать и портянку об освобождении. Частенько мы спорили, первоходчики: ставят отметку в паспорте отсидевшему или нет? У Шукшина в "Калине красной" персонаж говорит, что есть закорючка, хотя на нее, мол, и не смотрят.
Ерунда. Никакой закорючки не нашел (у Шукшина этот фильм весь на лаже - как и положено подлинному искусству, но забавный, конечно, - как и надлежит хорошему кино).
Канюка - он дежурил - руку протянул, удостоил. Думал, сейчас скажет, типа:
ступай и не греши - но нет, хватило ума, обошелся без сентенций.
– А чего ж ты вчера-то не уехал?
– спросил только.
– Как это?
– Вчера бы вечером мог взять документы, и машина была до города.
Мать честная, выходит, я лишнюю ночь отсидел! Впрочем, не жалею - неэстетично бы получилось: целый день ходишь зэком, а вечером - нате, свободен, без всякой ощутимой границы. Может, умирать так и лучше - плавно, без перепадов, но освобождаться - нет, черта нужна какая-то.
Но что же с транспортом? По бороде. Все разъехались, пусто в гараже. Что ж, сюда довезли, спасибо, а отсюда и пешком уйду - всего-то 50 километров. Вещей нет никаких (я все важное: журналы, книжки - посылкой отправил заранее), ботинки только под мышкой - сам в сапогах.
Километров пять отмахал полурысцой - дальше Краз> подбросил, до Вишерогорска.
Тут еще деньги надо получить. В Серебрянке за два года ни копейки на лицевом не осело, но зоновская тыща в неприкосновенности.
Римка в конторе вишерогорской, улыбается: