Поселение
Шрифт:
Потом уже расползлось на все подобное: поезда, самолеты. В метро тоже: от станции до станции - полутруп. (В Москве полегче: там перегоны короткие.) Да и комнату - если снаружи ее запереть - не могу переносить. Словом, любое, откуда по своей воле нельзя выйти когда угодно. А если на туловище распространится? Жду с ужасом. Оно ведь тоже - вроде комнаты. Или самолета. Срочно пора йогу практиковать - одно и мешает: то рифмы, то мемуары. Впрочем, не это ли и спасает?
Дохожу до площадок, Геша уже в будке сидит, мастерит флюгер. Тоже невроз у парня: не может без дела, руки должны быть заняты.
– Как тебе, Леня?
– показывает пропеллер на вертушке.
–
– Подумаешь. Кто чего скажет.
– Да не скажут - самому смешно просто.
Приладил над дверью.
– А не взлетим, Геш? Побег припаяют.
– Нет, не получится. Балласта много.
Меня, что ли, имел в виду?
XXXVIII
Устал от вечного зуда в голове. Нет, не завшивел (волосяной и не было на поселке
– хитрые твари: что толку заводиться, если персонажа бреют чуть не каждый месяц?
Бельевая - это да, на чужую шконку присядешь - не оберешься потом), внутри зудение. Мозг все какие-то иксы вычисляет. Никто не плотит за это - так он на общественных началах, деятель неуемный. Потому особо люблю минуты, когда хмурый смысл отлучится ненадолго - и сердце шалит, захлебывается от радостной бесцельности существования... А лучше бы - вовсе не заводился. Как бы наладиться потверже - чтоб ничего впереди, никакой перспективы? Не дано, увы. Все равно конец срока маячит - вот и ждешь, дни считаешь. А потом оказывается: дни, которые зачеркивал с таким кайфом, - и были самые благодатные. Ну, зато теперь занятие - реставрировать, крестики стирать.
26 августа справил я день рождения. Игорек мне боты подарил, а Гарик, в Красновишерск на днях катавшийся, вышустрил там где-то рекламный плакат фильма "Хорошо сидим!" (Да, шел такой фильм, только третьим экраном почему-то - в Питере не показывали.) Три ханурика изображены в крокодильской манере и поверх - название. Я прикнопил над шконкой - весь барак на экскурсию пришел. На следующий день Донос оторвал, конечно.
Эх, потому и ждешь звонка - ради этих картин лелеемых: трясет меня с утра, гаденыш, шизняком грозит - медленно, сонно одеяло приподнимаю (надеюсь, не подведет фитюлька, напружена будет, как обычно): "Поцелуй тогда встану". И жестом - куда поцеловать, если не поймет сразу.
Не сбылось, не хочу выдумывать. Не Донос дежурил в день моего освобождения, да и, честно сказать, последние недели даже он меня не будил.
А 27 августа - потому и запомнил, что после дня рождения сразу - нашли Юрка Воронина. Вернее, сам нашелся: всплыл и прибился к бережку, где-то за Арефой, вниз по Вишере.
По наколкам идентифицировали, лица там не было практически - снесено дробью в упор. После формальностей этапники закопали на серебрянском погосте - хорошее, кстати, место: березки, тихо, сухо.
Повязали по этому делу Володьку Ленусиного. До нас дошло, что и не отпирался парень, вроде как ждал только случая признать вину. Самому сдаваться глупо, конечно, но и жить с этим - тяжело, понимаю.
Володька! Если б знал я заранее, что так обернется - я б тебя главным героем сделал. Теперь-то поздно уже, не с начала же начинать.
Впрочем, поскольку я не в курсе, по пьяне ты пальнул или в трезвом уме - слегка тускнеет мой интерес. (Если по пьяне - то совсем не интересно.) Но вот с кем ты трупешник в Вишеру сплавлял - за это бы дорого дал, чтоб выяснить. Одному неподсильно, без транспорта не обошлось. Собянин, что ли, посодействовал? А Ленуся? Она-то как здесь, каким боком? Кроме Володьки, никого даже на допросы
В начале сентября Гарика перевели на Сыпучи - другое поселение, поглуше, километров сорок от нас. Письмишко от него получил вскоре - хвалил очень сыпучевский лес, такие дубаны, дескать, в Серебрянке и не снились.
"А угадай, кто тут замполитом?
– Наш - помнишь, который зимой сбежал. И Котря с ним, только не работает нигде, дома сидит. Вообще тут скучнее, Ленчик, баб нет почти, один магазин всего, но продавщица уже под седлом, не пристроишься. Зато бухалом торгует - почти открыто, крутой бизнес. (Мне это письмо ребята передали, так бы Гарик не пустился в подробности - цензуруют же нашу корреспонденцию.) Режимник хотел с обыском к ней она на всю деревню его жене орала: "Пусть придет только, я ему в фуражку столько насру - не утащит!" Душевная женщина, жаль, покороче не сойтись", - в таком духе страницы три. Гарик ведь и там мастером, времени навалом, а уши свободные еще не нашел, как я понял. Потом были три-четыре весточки, но посуше - потому что по почте.
Вдвоем нам непривычно, скучновато с Игорьком семействовать - взяли мы третьего, Славика. Мой ровесник, из Ростова, веселый парень, здоровенный казачина, а главное - два раза успел до тюрьмы жениться, и обе жены к нему теперь приезжали поочередно. Славик-то им хитроумный график составил - чтоб не столкнулись, но хозяин выдал: рассказал второй о первой. И все увещевал многоженца: нельзя, мол, пора определиться. Славик кивал усиленно, но письма с поцелуями продолжал слать обеим. Так с ними и надо, между прочим, - женщины только в полигамии свое место осознают. А как признаешься: ты у меня одна - всё, на голову садятся.
Погорячился Владимир с выбором религии - к мусульманству получше стоило присмотреться. "Руси, - говорит, - веселие есть пити", - так оттого и пьем, что эти на голове сидят. Тысячу лет уже за Красное Солнышко расхлебываем.
XXXIX
Иногда самого себя спрашиваю: ты это в шутку или всерьез? И, подумав, отвечаю по-еврейски - вопросом на вопрос: а вся жизнь - в шутку или всерьез? Для серьезности - слишком много игры, для игры - слишком много серьезности. (Это один дядька знаменитый так про шахматы сказал.) Но жизнь - такой и должна быть.
Какой же серьез, если столько вещей выше разумения - а ему одному серьез и нужен, но и какая ж игра, если правил мы не знаем и своих не установишь.
Вот - без абстракций: даже Уголовный кодекс не нами составлен. И это бы ладно, но и такой-то - никто не читал толком. В школьные хрестоматии надо включить, как завершение программы. А сзади на обложке курсивом пустить - из Экклезиаста: "Что сверх всего этого, сын мой, того берегись: составлять много книг - конца не будет, и много читать - утомительно для тела".