Попав в Рим
Шрифт:
— Из-за бабушки ты вернулся из Нью-Йорка?
— Да. В тот год, когда я уехал, ее память стала резко ухудшаться, и мои сестры звонили мне почти каждый день, говоря, как они волнуются. Бабушка могла поехать в магазин и не вспомнить, как там оказалась или как вернуться домой. К счастью, в городке ее все знают и любят, так что обычно она была в безопасности. Но ситуация становилась пугающей. И после того, как Эмили отвела ее к врачу и получила подтвержденный диагноз, я больше не мог оставаться вдали. – Он хмурится, словно его мысли снова уносят туда, куда он старается не возвращаться. — Мерритт…моя
Не зная, что сказать, я кладу свою руку на его и слегка сжимаю. Ной опускает взгляд, и его кулак разжимается. Я вижу, как часть этой боли отпускает его.
— В любом случае, так было лучше. В конце концов, Мерритт мне не подходила. Даже в начале, если честно.
В этой истории есть что-то еще. Я помню, как Жанин в закусочной говорила, что Ною изменили, но сейчас не время поднимать эту тему. Кажется, это было бы лишним.
— Спасибо, что рассказал мне, – искренне говорю я. — Так это с ней ты так часто приходишь обедать?
— Да. Мы с сестрами дежурим по очереди, чтобы у неё почти каждый день кто-то был. А Мэйбл приходит почти каждым вечером. Летом график получается равномерный, но когда начинается учебный год, Эмили и Мэдисон не могут приезжать днём, так что Энни и я бываем здесь чаще.
Он кивает в сторону здания.
— Персонал здесь просто прекрасно относится к моей бабушке. Но…мы всё равно хотим быть уверены, что с ней всё в порядке. Что она не чувствует себя одинокой.
Мне так много хочется сказать прямо сейчас. Вообще-то, мне хочется перелезть через сиденье, обнять его и крепко прижать к себе. Но я знаю, что Ной такого не хочет. Он не из сентиментальных. И думаю, если начать восхищаться им и говорить, какой он замечательный, это только разозлит его.
— Я рада. Хорошо, что у неё есть вы, – отвечаю я, с нежной улыбкой глядя ему в глаза и стараясь избежать даже намёка на «жалостливый взгляд».
— Если хочешь, я бы хотел, чтобы ты зашла и познакомилась с ней. Но ты должна понимать, что она не всегда живёт в настоящем. И для неё лучше, если мы не будем поправлять её, когда она в чём-то ошибается. Я стараюсь просто быть с ней в том времени или месте, где она сейчас.
— Я буду следовать твоему примеру, – говорю я, надеясь успокоить его и показать, что он может доверить мне свою бабушку.
Он улыбается напряжённо, и кажется, он хочет добавить ещё кучу инструкций и предостережений, но вместо этого просто открывает дверь грузовика и выходит. Я следую за ним, и мы идём рядом к стеклянным дверям учреждения. Мне так хочется взять его за руку, но я сцепляю свои за спиной.
Мы останавливаемся у стойки администратора, и Ной тепло улыбается женщине в медицинской одежде.
—
Ной и Амелия.
Рядом. Его красивым почерком.
Меня на секунду посещает мысль: а заметят ли, если я украду этот листок на выходе, чтобы сохранить его как память на всю оставшуюся жизнь?
— Ной! Я как раз думала, когда ты сегодня появишься. – Её взгляд скользит ко мне, и глаза округляются. Наверное, мне стоило надеть его кепку, но я совсем забыла. — У тебя сегодня…друг с тобой, – говорит она, превращаясь в остолбеневшего зомби.
Я знаю этот взгляд. Это взгляд фанатки, и я боюсь, что это сразу же создаст Ною проблемы. Он пожалеет, что привёл меня, и наш хрупкий пузырь доверия лопнет. Конец.
— Да, – тихо отвечает он, слегка наклоняясь к стойке и понижая голос ещё больше. — Но мы будем благодарны, если ты никому не расскажешь, что она здесь. Для моей бабушки будет не очень хорошо, если в её комнате внезапно соберётся толпа медперсонала.
Он подмигивает Мэри, и…ого. Ну надо же. Это срабатывает.
Мэри переводит взгляд обратно на Ноя, и её фанатский восторг исчезает так же быстро, как появился.
— Конечно. Проходите к ней. Она сегодня в отличном настроении и очень бодрая.
— Рад это слышать. Спасибо, Мэри.
Пока мы идём по коридору, Ной останавливается и разговаривает не меньше чем с двадцатью людьми. Все пожилые дамы обожают его. Он часто наклоняется, чтобы они могли потрепать его по щеке. Раздаёт объятия, как конфеты на Хэллоуин.
Здесь он такой…мягкий. Нежный и заботливый ко всем этим людям, которым так нужны и то, и другое. Ной умеет заботиться о других с такой естественностью. И от этого осознания моё сердце будто ныряет с самой высокой вышки прямо в глубочайшую часть океана чувств.
Наконец мы доходим до двери его бабушки, оба пропахшие как минимум двадцатью разными духами. Я смеюсь, увидев след красной помады на щеке Ноя, и стираю его. Он слегка закатывает глаза, словно прощает этим старушкам что угодно.
— Однажды, когда я наклонился, восьмидесятилетняя бабушка ущипнула меня за задницу.
Я хохочу и преувеличенно оглядываюсь на упомянутые «булочки».
— Не могу её винить. У тебя отличная задница.
— Прекрати, – он стонет, затем стучит в дверь и открывает её.
Он бросает на меня быстрый взгляд через плечо, и я вижу в его глазах колебание. Он переживает, показывая мне эту часть своей жизни.
Я улыбаюсь и делаю пальцами «щипцы», направляя их в сторону его задницы, чтобы он шёл дальше.
Он хватает меня за запястье, прежде чем мои пальцы успевают коснуться его щеки, а затем опускает руку, чтобы сжать мои пальцы. У меня кружится голова от этой эмоциональной связи. Это как-то более интимно, чем тот поцелуй на озере.
Он заводит меня в залитую солнцем комнату. Мы проходим мимо стены с фотографиями, на которых Ной и его сёстры запечатлены на всех этапах своей жизни. Я хочу задержаться и посмотреть на каждую из них, но Ной подводит меня к милой маленькой женщине, сидящей в кресле и смотрящей в огромное панорамное окно на сад.