Попав в Рим

Адамс Сара

— Ной! – Я быстро подбегаю, хватаю его за руку, заставляя бросить осколки и встать. — Брось! Что ты делаешь? Нельзя собирать стекло голыми руками!

Когда мне удаётся поставить его на ноги, он сразу же шатается, будто мы на корабле, который только что накрыло огромной волной. Мне приходится обхватить его руками за торс, чтобы он не рухнул назад.

— Всё в поря…порядке… – бормочет он, но не сопротивляется моей помощи.

— Ной, ты…пьян? – спрашиваю я, когда он более-менее устойчиво стоит, и я могу отпустить его. Не буду врать – мне совсем не хочется этого делать.

Этот мужчина крепок, как дуб. Держа его так близко, я могу подтвердить: под этой тонкой хлопковой рубашкой – сплошные мышцы. Соблазнительные, идеально очерченные мышцы. Как у пекаря может быть такое тело? Нечестно.

Когда я отступаю, то поднимаю взгляд на его ухмыляющееся лицо. Сейчас он выглядит почти по-мальчишески. Я не могу сдержать смешок – его кепка слетела, а волосы растрепаны и торчат в разные стороны, будто он всё время проводил по ним руками.

Хотя, возможно, это не он их так измял. Может, это сделала женщина. Та самая загадочная женщина, с которой он постоянно встречается на ланч. Почему от этой мысли во мне просыпается противный маленький тролль, который прыгает мне на спину и дразнит, подстрекая устроить сцену?

— Да…Девчонки умеют напиваться в стельку. Но-не-волнуйся, я не сам вел машину, – говорит он, снова сильно пошатываясь.

В этот раз я беру его за руку, перекидываю её себе на шею и веду к дивану, подальше от осколков на полу. Он плюхается на подушки, как дерево, падающее в лесу, – животом вниз, лицом в подушку, одна рука безвольно свисает на пол.

Я бы задержалась, чтобы полюбоваться тем, как его тело занимает весь диван, но мой мозг зациклен на слове «девчонки». Во множественном числе. Неужели Ной – бабник? Как это вообще возможно в таком маленьком городке? Хотя именно в маленьких городках нужно быть начеку. Именно про них потом выходят документалки на Netflix про подпольные нарколаборатории.

— Девчонки, да? – спрашиваю я, упирая руки в бока и глядя на него сверху вниз, будто имею право злиться.

Он улыбается. УЛЫБАЕТСЯ. Ослепительно. Моё сердце замирает, а затем начинает бешено колотиться, словно пытается вырваться из груди. Святые сыры, какие у него зубы! И морщинки у глаз…Когда он так улыбается, кажется, будто он самый добрый и уютный человек на свете, и мне хочется прижаться к нему и задушить в объятиях. Он…обнимательный. Владелец Угрюмой пекарни чертовски обнимательный.

Он шевелит бровями:

— Ревнуешь?

И флиртует.

Ной улыбается, флиртует, весь растрёпанный, и…о чёрт. Мне очень нравится пьяный Ной. Вообще-то, мне нравится любая его версия, и это настоящая проблема.

— Нет, – опускаюсь на колени рядом с ним и беру его руку. Он не сопротивляется, лишь смотрит на меня с ухмылкой, пока я поднимаю его ладонь для осмотра. Как я и думала: он порезался. — Просто интересно, почему эти загадочные девчонки тебя напоили, но оставили разбираться с последствиями одному. Но хоть рада, что ты не сел за руль.

Аккуратно кладу его руку и иду к кухне, чтобы порыться в ящиках.

— Меня привезла Анна-Банана. Упс…Выдал тайну. Я был с сёстрами.

Я замираю с полуоткрытым ящиком и улыбаюсь. Напряжение

уходит, а жжение в груди растворяется. Ревнивый тролль спрыгивает с моей спины и отправляется спать. Я не позволю себе задумываться, почему так бурно отреагировала на мысль, что Ной был с другими женщинами. Это не важно. Не может быть важно. Он друг, Амелия, запомни это наконец!

— Почему она не зашла? – спрашиваю я, закрывая очередной ящик. Возвращаюсь к дивану и заглядываю сверху. Ной уже закрыл глаза, но всё ещё ухмыляется, как пьяный дурак. Мне это нравится.

— Думаю, она хотела, чтобы ты позаботилась обо мне.

— Я?

Он приоткрывает один глаз.

— Да, ты. Она строит козни. Большая интриганка.

— Зачем она это сделала? – Мне не стоило вытягивать из него ответы, пока он в таком состоянии, но я не могу удержаться. Его язык развязался, и, кажется, только сейчас он ответит мне честно.

Или нет.

Он ухмыляется ещё шире и поднимает палец вверх.

— Хорошая попытка. Но я не настолько пьян.

— Хм. Девушка имеет право попробовать, – толкаю его в плечо. — Где у тебя аптечка?

Он тихо и низко посмеивается в груди.

— Кто я по-твоему? Мамочка? У меня нет аптечки, – эти слова даются ему с трудом. — Но коробка с пластырями в ванной.

Я спешу в ванную, чтобы найти пластырь. Приходится отодвинуть его дезодорант, зубную пасту, бритву и флакон одеколона, прежде чем я нахожу смятую коробку с пластырями в глубине ящика. Больше всего мне хочется открыть этот стик и нюхать, пока не упаду в обморок, но я сдерживаюсь, заставляя себя вести себя как цивилизованная женщина.

Прилично, прилично, прилично…

Хотя один вдох одеколона никому не навредит.

Я вдыхаю – и моментально подсаживаюсь. Брызгаю крошечную, почти микроскопическую каплю на пижаму.

Безрассудно, безрассудно, безрассудно.

Когда возвращаюсь в гостиную с влажным полотенцем и пластырем, Ной выглядит так, будто вот-вот уснёт. Улыбка с его лица исчезла, теперь он похож на сонного медведя. Такой милый и беззащитный. Если бы он был в сознании, то зарычал бы и оскалился, когда я приблизилась, но сейчас он мягкий и тёплый.

Я сажусь на пол рядом с диваном и снова беру его руку. По ладони стекает тонкая струйка крови, но, кажется, швы не понадобятся. Осколков стекла тоже не видно и это хорошо.

Ирония в том, что прошлой ночью он заботился обо мне, когда я была без сознания, а теперь я забочусь о нём. И мне не противна возможность немного уровнять счёт.

Аккуратно промокаю порез влажным полотенцем. Его руки – как большие горячие кирпичи. С такими же грубыми мужскими костяшками. Ладони покрыты мозолями, и, если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что он в жизни не прикасался к лосьону. Не могу оторвать взгляд, провожу глазами от кончиков его пальцев вверх по ладони и запястью, поворачиваю голову, чтобы скользнуть взглядом по его мужественному предплечью, бицепсу – и останавливаюсь на плече. Там я встречаю его ярко-зелёные глаза, которые смотрят на меня.