Попав в Рим
Шрифт:
— Посмотрим, – говорю я, стараясь звучать резко и уклончиво, хотя мы оба знаем, что я это сделаю. Я снова просматриваю список. — Захватывающе, да? Какое у тебя определение «захватывающего»?
— Сьюзан сказала бы – всё, что может сломать кость, заставить меня улыбнуться или вообще хоть как-то участить мой пульс.
— Ну, тогда секс со мной отпадает. – Я тут же морщусь, как только это срывается с языка. Её рот открывается от изумления. — Прости…Я хотел пошутить, но у меня всегда слишком сухая подача, и...
— Не извиняйся! – Её лицо озаряется радостью. — Ты пошутил!
— Я думал, я Мистер Гостеприимство?
Она тычет меня в щёку.
— Какие ещё шутки у тебя там припасены?
Я с преувеличенной драматичностью откидываюсь в сторону, будто её сила меня опрокинула.
— Боже, не надо так грубо.
Теперь она качает головой, широко улыбаясь, глаза сияют от восторга.
— Я даже не узнаю тебя.
Я выпрямляюсь и прочищаю горло. Пора становиться серьёзным и заканчивать с играми. Игры ведут к флирту. А флирт – к неприятностям.
— Вернёмся к твоей Сьюзан. Ты сказала ей, что остаёшься в городе дольше?
— Да. И это прошло не очень хорошо.
— Она тебя за это пилила?
Она набирает полную грудь воздуха, и её губы забавно трепещут, когда она выдыхает. Мне нравится эта её сторона – неряшливая, неидеальная. Ей это к лицу.
— Она была в ярости. Пыталась убедить меня, что я безрассудна и эгоистична, потому что не сказала, где нахожусь, и сбежала от деловых обязательств, на которые даже не соглашалась! – Её голос повышается на последних словах, и мне…в каком-то смысле нравится видеть в ней этот огонь.
— А потом она вытянула из меня, что я живу с холостяком…И, пытаясь представить тебя безобидным, я сказала, что ты владелец пекарни. А потом, возможно, случайно так тебя расхвалила, что теперь она уверена: я готова бросить всю карьеру ради парня.
Я поднимаю бровь.
— Расхвалила? И что же ты сказала?
Её щёки розовеют, и она уклоняется от ответа, закатив глаза.
— Неважно. Я до сих пор не верю, что я здесь и вот так противостою Сьюзан. Я…я годами ничего не делала для себя. – Она замолкает, и я не спешу заполнять тишину. — Хотя Сьюзан не совсем неправа. Уехать из города без телохранителя, без того, чтобы кто-то из моей команды обеспечил мне безопасное жильё, – это действительно безрассудный. – На её губах играет мягкая улыбка. Будто она хочет гордиться, но не уверена, имеет ли право.
Я опускаю взгляд на блокнот в руке и беру ручку.
— Что ты делаешь? – спрашивает она, когда я вычёркиваю «Сделать что-то захватывающее» из её списка.
— Поздравляю. Ты уже сама выполнила один пункт.
Амелия смотрит на зачёркнутую строчку, и кажется, будто она хочет прижать листок к щеке, как вчера мою руку. Её глаза полны эмоций, и я вижу, как она глубже дышит, чтобы не расплакаться.
Нет. Только не слёзы, пожалуйста. Я не умею с ними справляться.
Пытаясь разрядить обстановку, я легонько стучу костяшками по её колену и тут же жалею о прикосновении.
— Не то чтобы тебе нужно моё одобрение, но я думаю, что уехать было правильным решением. Твоя Сьюзан звучит как настоящая
Амелия смеётся и кладёт голову на спинку дивана. Мой взгляд скользит по длинной открытой линии её шеи, и когда я снова встречаюсь с её глазами, она уже пристально смотрит на меня.
— О, это точно. Эта женщина не разрешает мне ничего. Но…она хороший профессионал. Именно благодаря ей моя карьера достигла таких высот. Плюс, по-своему, она была рядом со мной чаще, чем в последнее время моя собственная мать.
— Но ты не счастлива, – говорю я, наполовину как вопрос, наполовину как утверждение.
Внутри меня всё кричит, что мне плевать, счастлива ли она. Я даже не хочу, чтобы она была в моём доме, занимала место на моём диване, заставляла меня быть добрым к ней своими щенячьими глазами и солнечным характером.
Но черт возьми, если мне все равно, то почему я спрашиваю? Почему я уже придумываю, куда еще можно сводить ее, пока она здесь? С кем ей стоит познакомиться. Что заставит ее улыбнуться. Что, возможно, заставит ее взглянуть на меня с теплотой в глазах. Я так зол на себя сейчас, что готов пнуть стену.
— Иногда я счастлива. – Она опускает глаза, снова начинает ковырять лак с ногтей и складывает кусочки в аккуратную кучку. — Или, по крайней мере, была. Наверное.
Она отворачивается, и я понимаю, что разговор для нее закончен. Это чувство мне слишком знакомо, так что я не стану давить. Она сможет поговорить со мной, когда будет готова. Или никогда, если не захочет. Мне все равно. Я здесь просто чтобы быть для нее безопасным убежищем, хоть ненадолго, потому что так велела бы мне моя бабушка.
Ее взгляд цепляется за что-то на кухне, и я вижу, как на ее пухлых губах появляется мягкая улыбка.
— Цветы, которые я тебе подарила. Ты поставил их в вазу.
Я – желе в ее руках. Бесхребетное, растекающееся, дрожащее, бесполезное желе.
— Вообще-то, это одна из старых ваз моей мамы. Отец подарил ее ей. — Я не могу оторвать взгляд от ее нежной улыбки, и меня так злит, что я не могу скрыть от нее факты своей жизни, как хотел бы. Обычно я не люблю говорить о родителях. Или вообще о чем-то, что заставляет меня что-то чувствовать. Я не из тех, кто охотно делится эмоциями. Но почему-то, когда голубые глаза Амелии обращаются ко мне, я чувствую себя обнаженным. Мне хочется рассказать ей все.
— Они оба погибли, когда мне было десять. – Я сглатываю. — Они обожали природу, любили экстремальные походы в отпуск. Произошел несчастный случай, когда они отмечали годовщину в Колорадо. Буря началась внезапно…и…было много молний, ну, они не смогли спуститься с горы. После этого моя бабушка взяла опеку над мной и моими сестрами.
Амелия кладет руку на мою и сжимает.
— Мне так жаль. – Ее голос полон нежности. И то, как она смотрит на меня…Давно уже никто не смотрел на меня так. Будто она хотела бы позаботиться обо мне. Ее кожа мягкая, от ее геля для душа веет чем-то теплым и уютным, и поскольку я вдруг ловлю себя на желании прижаться к ней и провести губами по ее открытой шее, я встаю. Выдергиваю руку и ухожу на кухню, за диван. Вот. Столь необходимая преграда.