Попав в Рим
Шрифт:
Я чувствую себя обнаженным. Я бы не вышел сюда без футболки, если бы не думал, что мой дом вот-вот сгорит дотла. Но вот я стою на кухне с Амелией, одет в одни джинсы, а она…ее глаза скользят по каждому сантиметру моей кожи. Особенно долго они задерживаются на левой стороне груди, где у меня единственная татуировка – пирог, окруженный букетом цветов. Большинство сочло бы эту тату глупой, но Амелия смотрит на нее, и ее улыбка словно говорит: «Я знала, что ты помешан на цветах». И теперь я чувствую себя вдвойне обнаженным, потому что она видит
Я отхожу и выключаю воду, чтобы немного прийти в себя. Затем осматриваю бардак на столешнице. Выглядит так, будто здесь взорвалась бомба с мукой.
— Так это все был спектакль, чтобы я пожалел тебя и раскрыл свой рецепт панкейков?
Амелия снова оказывается рядом, и, хоть я изо всех сил стараюсь держать дистанцию, убежать от нее не получается.
— Во-первых, как грубо! Я очень старалась, но не помню твоих пропорций, а интернета у тебя нет – рецепт не подсмотреть. Но! Прежде чем добавить вторую порцию масла, я сделала целую стопку! – Ее голос звучит так гордо и восторженно, что мне приходится сдерживать улыбку.
— Ты никогда раньше не делала панкейки?
— Не-а, – радостно отвечает она.
— Никогда?
— Никогда.
— Даже до того, как занялась музыкой? – спрашиваю я скептически.
Амелия прикладывает палец к губам, задумавшись.
— Ой, подожди…да.
— Значит, делала?
Она закатывает глаза.
— Нет, Ной! Не делала. Спрашивай хоть сто раз – ответ не изменится. Моя мама ужасно готовила, так что мы обычно завтракали хлопьями или бубликами из тостера. Панкейки ели только в кафе по субботам. И да, прежде чем спросишь: понятия не имею, хорошо ли готовит мой отец, потому что он сбежал, когда мама забеременела. Так что, хочешь продолжить расспросы о моих развалившихся отношениях с родителями или попробуешь мои панкейки?
Ну вот, я снова влип. Настоящий козел. Но в то же время мне нравится, как она огрызается. С каждым днем она раскрывается все больше, и мне это…черт, это становится проблемой.
— Где эти панкейки?
Амелия подходит ко мне, ее рука касается моего живота, когда она тянется к стопке панкейков, накрытой фольгой. Мой пресс напрягается, и я отодвигаюсь к столешнице, избегая прикосновения. Как в детской игре «Пол – это лава», только теперь игра называется «Женщина – это лава». Нельзя касаться, иначе сгорю.
Сегодня ее волосы снова распущены – длинные, волнистые и слегка растрепанные. На ней мои пижамные штаны и, слава богу, мешковатая рубашка. Почему-то мне нравится, что ее глаза еще немного опухшие от сна, а щеки розовые. Я не встречал женщин прекраснее.
А вот ее панкейки…
Я щурюсь.
— Ты добавляла какао-порошок?
— Нет, – она сжимает губы, тыкая вилкой в верхний блин. — Кажется, я их немного пережарила.
— Совсем чуть-чуть, – сухо замечаю я, за что получаю легкий толчок локтем в ребра.
И, судя по тому, что по текстуре они напоминают бетонную
Во мне нет ни капли желания пробовать эти панкейки, но она так гордится тем, что приготовила их сама, что я не могу устоять – беру у неё вилку, кладу один блин на тарелку и отрезаю маленький кусочек. «Отрезаю» это, пожалуй, слишком громко сказано. Скорее, я отламываю кусок. Амелия пристально наблюдает, как я подношу его ко рту. Как только блин касается языка, моё тело взбунтовалось, умоляя выплюнуть эту гадость. Но её глаза загораются, а на малиновых губах появляется взволнованная улыбка, так что я медленно жую, отчаянно пытаясь найти хоть что-то хорошее в её отвратительном творении.
— Ну как? – Она складывает руки под подбородком, как ребёнок в день рождения, ждущий подарка.
Я глотаю.
— Ох, это полный отстой. – Да, ничего хорошего в голову не пришло. — Серьёзно, они ужасны. Что ты туда вообще положила? – Мои слова сопровождаются смешком, и я отскакиваю, пока она пытается стегнуть меня кухонным полотенцем.
— Тебе так сложно быть хоть немного вежливым? – Она тоже смеётся, продолжая гоняться за мной с этим чёртовым полотенцем. Край его хлёстко касается моей спины – точно останется след.
Я хватаю кастрюлю и прикрываюсь ею, как щитом.
— Ты не дала мне закончить! Я хотел сказать…но это твои дерьмовые панкейки, которые ты сделала сама, и за это ты должна гордиться!
— О да, я просто свечусь от гордости, – её голос пропитан сарказмом, когда она прекращает погоню и плюхается на барный стул. Она запускает пальцы в волосы, отбрасывая их назад, и почему-то это делает её ещё привлекательнее. — Они правда настолько плохи?
— Как песок на пляже, на который пописала собака.
— Вау, – она смотрит на меня с недоверием. — Ладно. Значит, тебе придётся научить меня их готовить.
Она оживляется, будто надеется, что я забыл, как уже отказал ей. Дело в том, что я мог бы научить её. Это не какой-то великий секрет, который я, как дал ей понять вчера, собираюсь унести с собой в могилу. Но мне нравится эта лёгкая игра, когда я не рассказываю ей рецепт. У меня есть то, что ей нужно, но что она не может получить. Вполне справедливо, учитывая, что она быстро становится тем самым человеком, которого я хочу, но тоже не могу иметь.
— Не-а. Я же сказал – это секрет. – Я достаю кружку и наливаю кофе, который она приготовила, втайне моля всех кофейных богов, чтобы он не напоминал её панкейки.
— Я сама разберусь. Разве так сложно испечь идеальные панкейки?
Я смотрю на её обугленную стопку.
— Для обычного человека или для тебя?
Она морщит нос и швыряет в меня полотенцем. Оно изящно приземляется мне на плечо.
— Я ранен, – сухо говорю я, поднося кружку к губам и делая осторожный глоток. Он хорош. Очень хорош. — Хм. – Поднимаю кружку в молчаливом тосте. — Ты делаешь отвратительные панкейки, но твой кофе великолепен. Уже что-то.