Попав в Рим
Шрифт:
— Да. И думаю, она была бы счастлива, узнав, что я назвала магазин в её честь.
Она указывает на вывеску с ручной каллиграфией за столом: «Charlotte’s Flowers». В голове роятся вопросы: когда и как умерла её мама? Но это не моё дело, так что я молча достаю кошелёк.
Энни смеётся, качая головой.
— Сегодня за счёт заведения.
— Нет, правда, я хочу заплатить, – говорю я, мгновенно чувствуя вину. Нельзя не заплатить – это будет дёшево выглядеть, особенно учитывая, что у меня миллионы, а у неё нишевый бизнес
Но Энни просто протягивает мне букет, и её улыбка становится мягче, с ямочками.
— Жест дружбы.
Её жест бьёт меня в самое сердце. Она ничего не просит взамен. Не хочет моих денег. Только дружбы.
Её улыбка меркнет, сменяясь сочувствием, когда она видит моё лицо:
— Ты…плачешь?
— Нет! Конечно нет. – Я шмыгаю носом. — Это…нет. Я бы…это цветы. Кажется, у меня…аллергия. Или, может, снотворное ещё не вывелось.
Она смеётся:
— Ага, конечно. По-моему, у тебя аллергия на чувства.
Я вздыхаю и прижимаю цветы к груди.
— Да…возможно. Что-то в этом городе заставляет их обостряться.
— Попробуй ещё и жить здесь, – говорит она с весёлым блеском в глазах.
Но нет. Я даже не буду пробовать это представить, потому что знаю – мне бы ужасно понравилось. Пора идти к человеку, который развеет все эти иллюзии. Он будет ворчливым, строгим и заставит меня почувствовать, что моё общество – последнее, чего он хочет на свете. И это будет…прекрасно.
Перед уходом я уговариваю Энни помочь собрать букет из любимых цветов Ноя (и настаиваю, чтобы она взяла за него деньги).
— Продолжай стоять так – и у тебя прорастут корни, а из макушки начнут лезть цветы.
Я резко выдыхаю и оборачиваюсь. Мэйбл идёт по тротуару в мою сторону, её хлопковое платье в цветочек колышется на ветру, а кожаные лоферы поскрипывают. Её мудрые глаза скользят от меня к «The Pie Shop», у входа в который я застыла, и обратно. Она останавливается рядом, её пышные бёдра почти касаются моих. Я прижимаю букеты к груди, будто это новорождённые, которых готова защищать ценой жизни.
— Боюсь зайти, – откровенно признаюсь, потому что интуитивно понимаю: Мэйбл не примет ничего, кроме правды. Любая ложь для неё прозрачна.
Мы стоим плечом к плечу, как два солдата на окраине поля боя. Она нарушает торжественное молчание, не глядя на меня:
— Зачем ты здесь, девочка?
— Потому что Ной попросил...
— Нет. – Её хриплый голос звучит резко, заставляя меня вздрогнуть. Быстрое напоминание: она может быть заботливой, но не мягкой. — В этом городе. Зачем ты здесь?
Я опускаю взгляд на яркие цветы.
— Я и сама не знаю. Меня здесь не должно быть.
— Это как? – Она не примет ничего, кроме точного ответа. Мэйбл не любит ходить вокруг да около.
Желание развернуться и убежать от неё со всех ног почти невыносимо. Но чувствую,
— Меня не должно быть здесь, за пределами пекарни Ноя. В этом городе. Вдали от моей жизни. В отпуске. – Говорю я это всеми возможными способами, чтобы она точно поняла.
— Да ради всего святого, почему, дитя?
Дитя. Когда в последний раз кто-то считал меня ребёнком? Это звучит так тепло и уютно. Как поднести замёрзшие руки к потрескивающему огню.
— Мне не положено брать отпуск, если он не запланирован за год и не согласован с пятью разными людьми. Мой менеджер уже несколько дней напоминает, что я пренебрегаю обязанностями и веду себя эгоистично, сбежав вот так внезапно.
Мэйбл поворачивается ко мне, упирая руки в боки:
— И скажи мне, когда это стало преступлением – иногда побыть эгоисткой? – Её голос звенит, как натянутая струна. — Знаешь, что бесит меня больше, чем рой ос? Когда люди указывают другим, как те должны себя чувствовать. Все вдруг стали слишком правильными, и мне это осточертело. Иногда женщина просто вымотана и хочет передохнуть, понимаешь?
Морщины на её лбу углубляются.
— Это не значит, что ты слабая или безответственная. Это показывает всем женщинам, которые следят за тобой, что можно сказать «нет». Можно захлопнуть дверь и повесить табличку: «Занята. Сегодня ухаживаю за собой. Идите лесом».
Слёзы подступают к глазам. Я смотрю на эту женщину, готовую сражаться за меня, и правда вырывается наружу прежде, чем я успеваю её остановить:
— Мэйбл, я больше не люблю свою карьеру. Даже петь мне в последнее время не в радость. Поэтому я здесь.
Она мягко улыбается:
— Ну конечно не любишь, родная. Никто не любит то, к чему прикован, как каторжник. – Её глаза сужаются. — Но ключ от своих цепей – у тебя в руках. Не забывай об этом. Дай себе свободу – и любовь вернётся. Увидишь.
Не могу сдержать лёгкий смешок – её слова будто сбрасывают камень с моих плеч. Чувства, которые я годами держала взаперти, потому что никто не понял бы, теперь свободны и уносятся ветром. Мэйбл понимает.
Она делает шаг ближе и берёт мою руку, как в то утро в своей гостинице. Морщинки вокруг её глаз множатся:
— Отдохни, родная. И ещё лучше – отдохни рядом с хорошим мужчиной, который будет тебя ценить.
Она кивает в сторону «The Pie Shop».
— Мэйбл, я не могу остаться. Ной сказал, что в понедельник я должна уехать.
— О, ты останешься. Точно тебе говорю.
Уверенность этой женщины не знает границ.
Я робко улыбаюсь:
— Это значит, вы сдадите мне комнату в своей гостинице? Я могу помогать по хозяйству, чтобы вам было выгодно.
— Не-а. У нас всё занято, я же говорила. – Кажется, она никогда так не наслаждалась ложью. — Но ты останешься в городе. Запомни мои слова.