Попав в Рим
Шрифт:
Я подъезжаю по гравийной дороге к дому и глушу двигатель. Голова Амелии лежит в нескольких сантиметрах от моих колен, а часть её волос рассыпалась по моему бедру. Она постанывает, когда я толкаю её в плечо.
— Эй, пьянчуга. Просыпайся.
— Я не пьяная, – бормочет она, приоткрывая голубые глаза и глядя на меня. Чёрт, Энни была права. Сейчас она выглядит точно как потерянный щенок. Мне не нравятся защитные инстинкты, которые это во мне пробуждает.
— Да какая разница, – говорю я, но она уже снова спит. Таблетка в сочетании с алкоголем сработали на ура.
Я выхожу и обхожу
— Может, просто потянем её за руку, пока не сядет?
— Похоже, лучший вариант.
Мы с Энни пытаемся посадить Амелию. Её голова безвольно откидывается на стекло, рот приоткрыт, глаза закрыты. Если надеть на неё солнечные очки, можно подумать, что мы разыгрываем «Каникулы Берни’са».
— Ну давай, поднимайся, – говорю я, перекидываю её руку через шею и вытаскиваю. Она абсолютно безвольна – болтается, как тряпка, и мне приходится держать её так крепко, что я боюсь оставить синяки. Энни встаёт с другой стороны, но моя сестра всего метр пятьдесят (буквально, ни сантиметром больше) и толком не помогает.
— К чёрту, – бурчу я, разворачиваюсь и подхватываю Амелию на руки. Так почему-то проще, особенно после того, как Энни поправляет её голову, укладывая на моё плечо, чтобы она не болталась, как покойник. Господи, что за странные пару дней.
Энни бежит вперёд, чтобы открыть дверь и включить свет, пока я несу Амелию на крыльцо, стараясь не замечать, как она ощущается в моих руках, как сладко пахнут её волосы или как её дыхание касается моей шеи. Я заношу её внутрь и укладываю на кровать Энни. Едва её тело касается матраса, как она стонет и хватается за живот, сворачиваясь калачиком с закрытыми глазами. Её тошнит? Доктор Макки говорил, что это может быть побочным эффектом.
И снова этот инстинкт – защищать, утешать – застаёт меня врасплох.
Я смотрю на Амелию, а Энни стоит рядом. Мы оба не совсем понимаем, что делать дальше. Хотя нет, я знаю. Пора передать эту ситуацию сестре. Это она пригласила её сегодня, так что пусть теперь и разбирается. Поп-звезда – её проблема, не моя. Я выполнил свой долг: отвёл её к врачу, привёз в безопасное место. Теперь могу спокойно идти домой и спать.
Мне стоит уйти.
С ней всё будет в порядке.
Оказывается, я никуда не ухожу. Вместо этого пододвигаю к кровати кресло Энни, потом иду в ванную, смачиваю полотенце холодной водой и осторожно прикладываю его ко лбу Амелии, чтобы облегчить тошноту. Энни наблюдает за этим со снисходительной усмешкой.
— Что? – спрашиваю я, хотя в моём голосе и так звучит раздражение, и мне не хочется слышать её ответ.
Она сжимает губы, качает головой, а в глазах – весёлые искорки.
— Ничего. Абсолютно ничего. Я быстро приму душ, чтобы смыть с себя запах «Хэнкса». Ты тоже можешь потом приложить мне ко лбу мокрое полотенце, ладно? Выглядит очень мило.
— Заткнись, – бросаю я, делая вид, что пытаюсь пнуть её, пока она, хихикая, выскальзывает из комнаты. Но мне нравится, когда Энни показывает характер. Жаль, она редко это делает при других.
Я продолжаю проводить полотенцем по лбу Амелии, не уверенный, что это вообще помогает. Кажется,
Хотя я даже не понимаю, почему мне хочется что-то делать для Амелии.
Она снова стонет, приоткрывает глаза и щурится, будто решает, реальный я или ей снится.
— Как себя чувствуешь? – тихо спрашиваю я.
— Ной?
— Да, это я.
Амелия глубоко вдыхает, пытается не закрывать глаза, но не выдерживает.
— Я…в безопасности? – её голос сонный, слова сливаются, и от этого у меня сжимается сердце.
— Да. Ты в доме моей сестры. Они присмотрят за тобой сегодня.
Она издаёт звук, средний между страданием и смущением, не открывая глаз.
— Нееет…Они хотели со мной дружить. Теперь не захотят.
Я хмурюсь и тыльной стороной пальцев стираю слезу, скатившуюся по её щеке.
— Почему ты так думаешь?
— Я слишком сложная. – Она замолкает, и я уже решаю, что она снова уснула, но она продолжает: — Людям я нравлюсь, только когда им со мной легко. – Её брови сдвигаются, ещё одна слеза катится вниз. — Всегда надо быть вежливой.
Мне не следовало бы, но я снова провожу рукой по её щеке, стирая слезу, потому что не выношу, когда они текут по её лицу. Амелия ловит мою руку и сжимает её. Я знаю, что она сейчас в отключке – её глаза закрыты, слова еле различимы. Но в них столько обнажённой правды, что она больно пробивает тройные укрепления моего сердца.
— Но только не с тобой. – Она прижимается щекой к моей ладони. — С тобой мне не надо быть вежливой…Потому что я тебе всё равно не нравлюсь.
— Это неправда, – говорю я, скорее себе, чем ей.
Она тихо мурлычет.
— Моя мама раньше была моей лучшей подругой…Но теперь ей нужны только мои деньги. Сьюзан заботится только о моём успехе. А весь мир хочет лишь Рэй Роуз. – Она глубоко вздыхает. — Я тону, и никто не видит меня.
У меня перехватывает дыхание, пока Амелия прижимает мою руку к своему лицу, будто это самое драгоценное, что она держала. Это мука и блаженство – слышать её откровения. Чувствовать, как она держит меня, будто я ей нужен. Я закрываю глаза, потому что, чёрт возьми, я не хочу ничего чувствовать к ней. Но чувствую. Ей больно, она одинока, и почему-то мне невыносимо это осознавать.
С тех пор, как ушла Мерритт, я изо всех сил старался не позволять ни одной женщине снова иметь такую власть над моим сердцем. И конечно же, именно она – самая недоступная из всех – сумела протиснуться сквозь решётку и заставила меня чувствовать.
Это не увлечение. Даже не вожделение. Это худшее из всех чувств...забота.
Забота безрассудна, потому что у неё нет ремня безопасности, который предлагает эгоизм. У заботы так многое можно потерять, и почти всегда она заканчивается разбитым сердцем. К сожалению, я больше не в силах держать свои чувства под контролем, когда она рядом. В моей жизни очень короткий список людей, о которых я позволяю себе по-настоящему заботиться, и похоже, я только что добавил в него ещё одно имя.