Полночный путь
Шрифт:
Сотник подставил свою кружку молоденькой снохе Яхно, которая тут же наполнила ее прошлогодним устоявшимся медом, сказал:
— Как же не слыхал? Я ж только весной из Асторокани.
Сотник, наконец, унялся; видать сообразил, что путники издалека, проголодались, а потому помалкивал, пока они утоляли первый голод. Потом Горчак предложил выпить за вечную дружбу.
Сотник медленно проговорил, следя за прозрачной, желтоватой струей меда, льющегося в его кружку:
— Боюсь, вечного мира у нас не получится. Был я прошлым летом по делам в Кафе, видел там вашего князя Рюрика. Капитан дворцовой стражи дуче — мой старый знакомец. Так вот, он говорил, что Рюрик будто бы предлагал дуче идти на Киев, и дуче выслушал его благосклонно…
Тут
— Точно! Когда в Суроже стояли, я видел Рюрика на пристани.
— А в Суроже-то, чего ему делать? — удивился Горчак.
— Как, что? Если он на Киев собрался — в Суроже полно наемников болтается! Этот сброд за возможность кого пограбить безнаказанно, хоть на край света пойдет, — весело проговорил сотник.
— Ну уж, безнаказанно… — мотнул головой Горчак. — У князя Романа сильная дружина, да и сам князь — знатный воин…
— Ладно, хватит о дурном… — махнул рукой сотник, как бы отметая от себя дурные вести. — Горчак, вот я кого ни спрашивал, никто толком не ответил, почему русские нас половцами прозвали?
— А леший знает… — протянул Горчак. — Вы появились еще на памяти моего деда. Я мальцом был, а уже запомнил, что он вас тоже половцами называл…
Шарап проговорил:
— А мой дед сказывал; будто бы вас потому половцами прозвали, что шибко плавать любите. Даже ваш стольный город будто бы на воде стоит…
— А и верно… — сотник почесал в затылке. — Только на воде Венеция стоит…
Мед уже основательно ударил в голову, но настороженность не отпускала; ни русичи, ни половцы так и не сняли кольчуг, не отстегнули мечей. Однако вскоре Звяга уже обнимался с половецкими солдатами, да и Шарап то и дело поднимал кружку то за здравие дуче, то за здравие князя Романа. Серик сообразил, что Шарап со Звягой, опытные тати, решили подпоить половцев. Половцы с одинаковым восторгом пили и за того, и за другого. А погреб у Яхно, казалось, был бездонным. Однако молодой мед и половецкого солдата может одним махом с ног сшибить. Может случайно, а может и нарочно, на столе появился жбан молодого меда. Все осушили по кружке, Серик повернулся к Шарапу, что-то сказать, и вдруг земля перевернулась, и Серик каким-то неведомым образом оказался под столом. Кое-как выкарабкался оттуда; все вокруг шаталось, а на лавке сидело два Горчака. Сотник что-то резко выкрикнул, половецкие солдаты поднялись из-за стола, опрокинув лавки, основательно в них запутались. Сотник, сам еле держась на ногах, поднимал их за шкирку и пихал в сторону ворот. Наконец они кое-как разобрались, и побрели, поддерживая друг друга вниз по склону. На середине кто-то споткнулся, и все разом покатились вниз, и сотник вслед за ними. Так кучей на берегу, под носом у своей ладьи и угомонились.
Серик перед самым своим лицом увидел совершенно трезвые глаза Горчака. Основательно встряхнув Серика, он требовательно спросил:
— Ты стражу стоять можешь?
Серик икнул, бормотнул:
— М-могу…
Рядом оказался Яхно. Заплетающимся языком он сказал:
— Зачем стражу? Спите. Мои младшие посторожат…
— Младшие? Эт хорошо… — сговорчиво согласился Горчак. — Когда Яхно отошел, он вновь склонился к Серику, требовательно спросил: — Так можешь стоять? Не уснешь?
Серик тряхнул головой, раздраженно сказал:
— Да что с тобой? Отстою, как положено… Яхно ж сказал…
— Мало ли чего Яхно сказал! — раздраженно прервал его Горчак.
— Я все понял, Горчак. Как всегда сменишь меня… — почти трезво проговорил Серик.
Он, шатаясь, подошел к своим вьюкам, достал из мешка шубу, — ночи уже стали прохладные, — расстелил ее в тени тына в густых зарослях лебеды, сел на шубу, прислонясь спиной к бревнам тына. Голова как раз торчала над лебедой, а по такой густой и высокой траве бесшумно нипочем не подобраться. Положив с правой руки обнаженный меч, а с левой лук, Серик приготовился нести стражу. Все уже угомонились; Шарап со Звягой чуть только
Серик сидел неподвижно, земля приятно покачивалась, над головой горели яркие осенние звезды. По двору бродил кругами младший сын Яхно, исправно сторожил. Но Серик был солидарен с Горчаком; когда живешь вот так на отшибе, надо уметь угождать и нашим и вашим. А у Яхно нет никакого интереса в Сибирском Пути; сейчас он тут царь и бог, а как набежит жадная, проворная орава мелких купчиков… Хмель не проходил, и было приятно просто сидеть, слушать ночь, смотреть бездумно на звезды. Давно наученный Шарапом и Звягой, Серик знал, что ночью, на страже, нельзя полагаться на зрение, и глупо торчать на виду. Слух тебе вернее донесет о приближении опасности. Прямо за тыном начинался спуск к реке; так что, если кто полезет по склону, его загодя слышно будет. Если с другой стороны кто полезет через тын, его как на ладони высветит полная луна. Серик чуть не рассмеялся, когда увидел, как яхновский страж, постояв в задумчивости возле телеги, вдруг взобрался на нее, зарылся в ворох сена, и затих.
Серик не заметил, как прошло время. Горчак возник неожиданно, посреди двора, окликнул тихонько:
— Серик, ты где?
— Здесь я… — в полголоса откликнулся Серик.
Горчак подошел, спросил:
— А страж где?
— А вон, в телеге дрыхнет… — кивнул Серик, и широко зевнул.
Горчак тихонько посмеялся, сказал:
— Тут и злого умысла не надо; ежели бы половцам надо было перерезать нас, так они бы это сделали беспрепятственно. А заодно бы и Яхно прирезали… Ладно, спи, Серик…
Серик тут же завернулся в шубу и отплыл в блаженный сон.
Наутро его разбудили стуки и скрипы, донесшиеся из-за тына. Он выпутался из шубы, поохал, разгибая натруженную в долгом походе поясницу, вскарабкался на забороло. Высунувшись из-за тына, увидел, как половецкая ладья медленно отходит от берега. Завидев его, стоящий на корме сотник приветственно помахал рукой. Серик помахал в ответ. Внизу стоял Шарап и смотрел на Серика.
— Уходят половцы… — сказал Серик.
— Ну и слава богам… — обронил Шарап.
От терема шел Яхно, на ходу зевая и почесываясь, спросил:
— Отдыхать будете, аль сразу дальше пойдете?
— Конечно, отдохнуть надобно денек, кони притомились… — пробурчал Шарап. — Топи баню!
Они еще издали увидели густой черный дым, поднимающийся над берегом. Шарап сказал:
— Неужто нашу ладью спалили?
— Не-е… — благодушно протянул Горчак. — Ладья за столь долгое время на берегу рассохлась; работники ее заново конопатят и смолят…
И верно, когда открылся берег под крепостцой, увидели, как под боком ладьи, оказавшейся полностью на суше из-за отступившей к осени воды, копошатся работники. В стороне горит жаркий костер, над которым и поднимается жирный черный дым. Над костром висел закопченный котел, в котором, видать, варилась смола. Увидев путников, работники побросали работу, замахали руками, приветствуя.
Тяжело спрыгнув с коня, Горчак спросил степенного кормчего, который не удосужился даже отвлечься от своего занятия, — неспешного помешивания длинной палкой смолы в котле:
— Долго еще конопатить будете?
— С вашей помощью к ночи управимся. За ночь застынет — с утра и отплывать можно… — искоса глянув на Горчака, проворчал без улыбки: — Шучу я… На што вы мне нужны? Сами управимся. Отдыхайте.
Устало переступая кривыми ногами, к Горчаку подошел Унча, сказал:
— Ну, бывай здоров, Горчак… — и неумело протянул руку для пожатия. Серик знал, что у степняков рукопожатия были не приняты.