Плотские повести
Шрифт:
– Я… я… - покраснел сбитый с толку юноша, но справился с собой и крикнул, срывая свой неокрепший басок: - Ты предал нас! Я никогда не прощу тебе того, что ты сделал с мамой! У тебя больше нет сына!!
С этими словами, плача и расталкивая потрясенных зрителей, Коля бросился вон.
– Снято!
– весело крикнули сверху.
– Давай финал. Потом - перебивки.
Зал оцепенел. Трое несчастных недвижно сидели в креслах. А Саша совершенно некстати вспомнил одну давнюю и очень обидную Татьянину шутку. Она была уже на шестом месяце, а молодой, горячий
– Ладно, - вздохнув, согласилась жена.
– Надеюсь, после рождения ребенок будет видеть тебя так же часто…
– Что-о?!
– одновременно обалдев и охладев, вскричал он.
– Извини, я неудачно пошутила…
– Ты… Ты думаешь, что я?… Я способен…
– Я ничего не думаю. Я тебе верю…
…Тем временем Сугробов медленно вернулся на подиум, несколько раз в раздумье обошел розовый куст и наконец, с усилием, словно одолевая горловой спазм, проговорил:
– Да, я понимаю… Это жестоко… Это горько… Но, может быть, катастрофа, разрушившая эту семью, научит нас с вами хоть чему-нибудь… Спасибо, что были с нами! До новых встреч… Ирина, Анатолий, Алена, простите меня!…
Он наклонился и, положив к их ногам микрофон, словно странный черный цветок к подножью скорбного памятника, тихо удалился.
Измученный Калязин невольно подумал о том, что в этом дурацком Сугробове все-таки что-то есть, какой-то особенный - паскудный и печальный талант.
Юпитеры погасли. Народ потянулся из студии к выходу, обсуждая увиденное. Несколько женщин окружили Данилиану, выспрашивая адрес ее колдовского офиса. Людиновец с пухлой папкой под мышкой увязался за сексопатологом. Алена, крепко схватив под локоть, увела с подиума Анатолия, ставшего сразу каким-то жалким и неуклюжим. И только Ирина все так же сидела, уронив руки на колени, и неподвижно смотрела в пустеющий зал. Подойти к ней никто не решался.
– А вы чего ж не выступили, Александр Михайлович?
– участливо спросила Трусковецкая.
– Я… Зачем?
– вяло отозвался Саша, вспомнив, что так и не выполнил гляделкинское задание.
– У вас неприятности?
– посочувствовала редакторша и вдруг заметила, как кто-то из зрителей пытается на память отщипнуть бутон от розового куста.
– Да как вам сказать…
– Не трогайте икебану!
– взвизгнула она.
– Извините, Александр Михайлович!
– и умчалась наводить порядок.
Калязин побрел к выходу. Проходя мимо все еще сидевшей в кресле Ирины, Саша остановился и тихо сказал:
– Не расстраивайтесь! Он одумается и обязательно вернется. Я знаю…
4.
Прямо из Останкина Калязин поехал домой, но не в Измайлово - к Инне, а на Тишинку - к Татьяне.
Он тихо открыл дверь своим ключом и тут же почувствовал запах родного жилища. Нет, не жилища - жизни. Неизъяснимый словами воздух квартиры словно вобрал и растворил в себе всю Сашину жизнь до самой последней, никчемной мелочи. Ему даже почудилось,
Жена была на кухне - стряпала. На сковородке шипели, поджариваясь, как грешные мужья в аду, котлетки. Увидев Калязина, она сначала растерялась, стала поправлять передничек, подаренный мужем к Восьмому марта, но быстро взяла себя в руки. От той, прежней Татьяны, униженно соглашавшейся на все, даже разрешавшей ему иметь любовницу, ничего не осталось. В лице появилась какая-то сосредоточенная суровость.
– Здравствуй!
– тихо сказал он.
– Здравствуй!
– Как дела?
– Нормально…
– Закончила со Степаном Андреевичем?
– Нет, не закончила.
– Татьяна удивленно посмотрела на мужа.
– Он умер. Снял паркет и от расстройства умер…
– Жаль…
– Очень жаль! Хороший был дядька. Фронтовик. Ты за вещами?
– Нет…
– Если пригнал машину, то напрасно. Мы с Димой посоветовались - нам от тебя ничего не надо. Проживем…
– Нет… Я вернулся…
– Что значит - вернулся?
– Насовсем…
– Сначала ушел насовсем. Теперь вернулся насовсем. Так не бывает!
– Бывает. Я хочу вернуться, - поправился Калязин, - если простишь…
– А любовь? Неужели кончилась?! Так быстро?
– Не было никакой любви. Я же тебе объяснял: я просто хотел пожить один…
– Ну и как - пожил?
– Пожил.
– Не ври! Гляделкин мне все рассказал. У вас прямо с ним какая-то эстафета получилась!
– Не надо так, Таня!
– А как надо?
– Не так…
– Только так и надо. Наблудился?
– Мне уйти?
– Как хочешь… Но лучше уйди!
– Почему?
– А ты не понимаешь? От тебя за версту этой твоей Инной… или как ее там… разит. Проветрись, Саша!…
Но по тому, как она это сказала, Калязин понял, что жена его простит, не сразу, конечно, не сейчас, но простит обязательно.
– Я пошел?
– спросил он, жадно глядя на шипящую сковородку.
– Иди. Котлеток дать с собой?
– Не надо.
– Значит, кормленый?
– усмехнулась жена.
– Можно я завтра после работы приду?
– Можно.
Он направился к двери.
– Подожди!
– Татьяна подошла к нему, брезгливо глянула на несвежий воротничок сорочки и ушла в спальню.
Вернулась она оттуда с двумя аккуратно сложенными рубашками. Отдала их мужу.
– Спасибо…
– Какой же ты, Коляскин, дуролом!
– сказала грустно жена и легонько щелкнула его по носу.
Ему показалось, что вот сейчас она бросится ему на шею и никуда не отпустит, но Татьяна подтолкнула его к двери:
– Иди! Я тебе позвоню в Измайлово. И если… Учти, я по твоему голосу сразу пойму!…
– Зачем ты меня обижаешь?
– Иди, обидчивый, проветрись! И Димке позвони. Стыдно перед мальчиком…