Перегной

Рачунь Алексей Борисович

Мысли мои прервал какой-то непонятный шум, начавшийся с левой стороны стройки, со стороны перпендикулярно подходившей к проспекту маленькой улочки. Метнувшись вместе с акционерами к краю крыши я увидел чудную картину. Человек 25-30 пожилых людей, судя по орденам и планкам на стареньких выходных костюмах - ветеранов, решило организовать что-то похожее на протестное шествие. Старики и старушки, одевшись понаряднее, схватив какие-то пафосные самодельные плакаты, среди коих было и несколько портретов давно умерших вождей минувшей эпохи, пытались пройти на площадь. Но милиция их уже надежно блокировала.

Старички галдели. Слышались угрозы обратиться в газеты, на радио, телевидение. Да не надо никуда обращаться - я здесь,

в самой гуще событий. Это вчера я был продажным газетчиком. А ныне - я свободная пресса. Гуляю где хочу.

Между тем народу прибывало. Спешили на выручку пенсионеры из соседних домов, зеваки, и не вполне трезвые обалдуи, шляющиеся возле местного алкогольного магазина. Гвалт от старичков был невообразимым. Толстый усатый капитан что-то им доказывал, но его уже никто не слушал. Все галдели, кричали, каждый торопился высказать накипевшее. Доносились обрывки фраз капитана:

– А что я сделаю, не положено…

– У вас нет разрешения на шествие...

– Будет разрешение, пущу…

– Да я сам бы этих гнид...

И под конец, поняв, что ему никого не переорать и не переубедить, буркнув что-то типа – что вам дома-то не сидится - капитан махнул рукой и ушел в патрульную машину. Там он принялся, обиженно жестикулируя, общаться с рацией. Вскоре количество нарядов возросло. Милиция выстроилась в живую цепь и перегородила улочку от дома до дома. Пенсионеры наперли на неё и остановились. Только побрякивали об асфальт древки плакатов, да шел оживленный гомон.

Сзади пенсионеров тоже вырос своеобразный заградотряд, но пожиже. Там милиционеры шутили о чем-то с ветеранами, курили, и даже пропускали по нескольку человек в разные стороны. Пенсионеры оказались в горле узкой улочки наподобие пробки в бутылке с шампанским, которая может быть вынута только в одном направлении. В том, где она плотнее всего сидит.

Не успел я подивиться на сноровистых в борьбе со стариками ментов, как меня позвал уже изрядно поддатый Олег. Я вернулся на свою позицию. Шествие накатывало разноцветным пенным валом, точно волна на Крымский пляж – такое же обилие всякого мусора. Уже можно было начинать снимать и я сделал на пробу пару снимков. Потом еще раз проверил видоискателем точки съемки, и неожиданно увидал в объективе соседей. На крыше дома напротив располагалась съемочная группа – оператор с камерой и еще пара человек. Судя по одинаковым легким жилетам и кепкам это были именно журналисты, а не стрингеры и не зеваки. Я хотел было сказать об этом главарю бомбистов, но отвлекся на шествие, боясь пропустить шествие.

Оно уже вваливалось на площадь. Впереди шли барабанщицы-мажоретки, высоко взбрыкивая полными ляжками в коротких белых шортах. На барабанщицах явно сэкономили, предпочтя не нанимать вышколенных девок из модельных агентств, а насобирав по сусекам разноростную шушеру. Ну они и шли соответственно, постоянно сбивая шаг, отчего их многорядная колонна семенила ногами в ботфортах до колена и это заплетание ног было похоже на движение какой-то подгулявшей многоножки. По барабанам, как я заметил, они стучали чисто номинально, а шедший за ними духовой оркестр во все щеки выдувал звуки, да вторил ему, отбивая ритм огромный полковой барабан. Два литаврщика перед оркестром от души лупили по тарелкам не отрывая глаз от двух аппетитных, жопастых барабанщиц, что плелись перед ними и смешно спотыкались.

За оркестром следовал строй жеманных, карикатурных педерастов, впрочем жидкий и немногочисленный. В нем преобладала военная-голубая тематика, та, в которой любят изображать гомиков глянцевые издания. Раскрашенные до омерзения хари, поверх них фуражки с высокой тульей. Присутствовали также френчи, аксельбанты, портупеи. Все это даже с крыши выглядело бутафорски и неправдоподобно. Фуражки и френчи были разномастными, наспех перекрашенными в черный цвет, ремни и портупеи у всех были разными, в спешке наскребенными по сусекам.

Ниже талии все вообще были кто-во что горазд. Это стадо двигалось за оркестром хоть и соблюдением какого-никакого построения, но неуверенно. Было видно что участники не в своей тарелке, они пугливо озирались, щерились раскрашенными пастями и изредка робко подбрасывали вверх конфетти.

Далее ехало нечто, издалека показавшееся мне просто огромной кучей дерьма. За ним уже просто текла разноцветная толпа с шарами, какими-то картонными вертушками и плакатами на тему свободной любви. Она состояла из педерастов, им сочувствующих, и простых зевак. Глаз еще изредка выцеплял в ней какого-нибудь экзота со страусовыми перьями в дряблой жопе, но в основном, если бы не тематика агиток, толпу можно было принять за обычный митинг.

Самое же интересное было в казавшемся издали говноподобным сооружении на колесах. Еще когда только шествие вползало в площадь, когда эта мерзкая и дешевая бутафория только начинала распространять из динамиков сладкоголосую вонь содомитских поп-идолов, мне показалось, что это кара небесная, господняя срань, ползет за педерастами вниз по бульвару. Будто бы кто-то сверху так прогневался глядя на на эту полную дешевых понтов попытку влезть раздолбанным очком в калашный ряд, что нагадил на это сверху и огромная масса дерьма ползет, настигая, грешников, накатывает на них и вот-вот потопит, погребет, стерёт их в порошок. Дополняло впечатление изредка взлетавшее конфетти. Оно медленно осыпалось вниз, как будто этот кто-то сверху подтер задницу бумажками и бросил их туда же, в ту же фекальную кучу. И, совершив гигиеническую процедуру, покинул в ярости это мразотное место.

По мере надвигания этого чуда-юда на площадь стали видны его очертания, а вскоре можно было уже в подробностях разглядеть, что же оно из себя представляет.

Это была задрапированная площадка, вроде постамента или трибуны из досок, установленная на прицеп-широковоз. Тянувший её тягач был обит фанерными декорациями и изукрашен цветами. Он двигался медленно, со скоростью человеческого шага. По бокам от площадки вышагивали мускулистые парни. Они были с ног до головы выкрашены в бронзовый цвет, из одежды на них были только золотистого цвета набедренные повязки, да такие же сандалии. Качки несли на плечах серебристую, внушительных размеров цепь, со звеньями размером со среднюю дыню. Цепь судя по виду, с которым они её несли также была бутафорской, из пенопласта или папье-маше. Лица качков были сосредоточены и суровы.

На самой же площадке, у подножия коричневой конструкции, также по периметру, располагались девки, выряженные на манер баскетбольных группиз-чирлидерш – лохмотья из розовой мишуры от колен и до пят и розовые же топики. В руках у них были вееры-мочалки из той - же мишуры, которыми они раскачиваясь, махали во все стороны. Головы их венчали странные розовые конструкции, походившие издали на распущенные павлиньи хвосты, только остриженные на высоте в полметра. Лица их были вульгарно размалеваны, оклеены блестками, обляпаны какой-то позолотой. Девки дрыгали ногами, трясли мочалом, вертели жопами и имели довольный вид ибо привлекали всеобщее внимание.

Далее, за девками и располагалась собственно привлекшая меня конструкция. Это был деревянный, высотой метров 5 конусный постамент, тщательно задрапированный коричневой портьерной тканью. Он сходился от основания вверх конусом и от верха до низу, с расстоянием у основания метра в полтора еще был обтянут красными лентами. На самом верху постамента располагалась площадка, на которой восседало отвратительное нечто, изряженное в пух и прах, напомаженное и наплюмаженное. В синем в блестках платье, обтягивающем костлявую мужскую фигуру, в перьях, в огромном головном уборе из поролона в виде сердца. Впрочем сшитом настолько безыскусно что убор вполне мог сойти и за чью-то огромную, целлюлитную, нахлобученную на башку жопу.