Перегной
Шрифт:
В общем я решил подстраховаться и уже через десять минут бродил в закоулках каких-то мелких, как одна полуразрушенных, запущенных и заросших автоколонн, мастерских, лесопилен, складиков, баз, хранилищ. Никто не обращал на меня внимание ибо вид мой был вальяжен и независим, как у всех встреченных мною редких аборигенов. Тут никто никуда не торопился. Деловой вид и стремительный целеустремленный шаг здесь был не в почете.
Вдоль пыльных дорог здесь росли какие-то окаменелые кусты, покрытые пылью точно раствором цемента. Изредка проезжал, бряцая всеми мощами сразу грузовик. Какие-то трубопроводы угрожающе скрипели над головой насыпая за шиворот
Впрочем вскоре, за очередным поворотом, некие признаки жизни обнаружились. Здесь, на небольшой площадке возле дороги сидело трое мужиков. С виду это были обычные обитатели любых промышленных окраин, неизвестно какого черта сюда занесенные, и что здесь делающие.
Они сидели возле дороги в вечной позе таких обитателей – на корточках, подтянув к коленям обвислые треники, сгрудив на колени вытянутые руки, так что они касались земли, выгнув спину колесом и смотря неподвижно перед собой. У каждого, по заведенной раз и навсегда традиции таких окраин в каком угодно конце страны имелась неопределенного цвета застиранная майка, и по этой же традиции майка была снята, скручена жгутом и переброшена через плечо. Каждый имел болезненного вида кожу, татуировки и шрамы на тщедушном туловище. Как и любые подобные им существа, эти трое сидели неподвижно, глядели перед собой в одну точку и казалось, медитировали. Спины их покрывались ровным слоем пыли, над ними летали мухи, солнце, садясь, уже заходило сбоку и начинало бить им в глаза, но они не шевелились, словно окаменели.
Так как других людей поблизости не было, да и вряд ли могло быть, я решил попытать удачу на них. Будучи взращенным в рабочем районе городка Кумарино, аки дивный цветок на навозной куче, я знал с детства, что у подобных особей, с их нехитрыми культурным багажом, есть целое мировоззрение, не позволяющее им считать за равного человека, о чем либо их просящего. У них от этого резко возрастает, буквально с нуля, чувство собственного достоинства и ты оказываешься «по жизни последний лох», годный лишь на разводку побухать, с обещанием тебе последующих после «за знакомство» всевозможных благ.
Посему устроился я напротив них, на другой стороне дороги, в такой же, приличествующей месту позе сушеного орла и независимо закурил ни на кого не глядя.
Этого мозг окаменелостей не мог долго выдержать. Это было слишком нагло для них. В практически священном месте, где от веку сидели они втроем на корточках, и время текло мимо них, и они текли вместе со временем в лету, как с неба свалился человек и абсолютно наглым образом не ставит никого ни во что.
Ладно бы он сидел где нибудь в другом месте. Но здесь, на глазах у местных истуканов, практически в центре их капища... Это было возмутительно. Чужаку немедля следовало указать на дверь. Но опять же чужак уселся так нагло и независимо, что по-видимому имел на это все права. Это настораживало окаменелостей. В то же время навеки заведенный распорядок рушился и надо было что-то делать.
Титаническая работа мысли отражалась на челе каждого из изваяний. При этом, каждый даже не взглянул на другого и не произнес ни слова. Возможно, они понимали друг друга телепатически. А я все сидел на корточках, склонив голову и меланхолично пускал длинную, до земли слюну.
Наконец один из истуканов решился. Он нехотя встал, щелкнув затекшими коленями, также нехотя пощелкал костяшками пальцев, мотнул головой – один раз к левому плечу, другой к правому, по
– Дай закурить – лениво произнес он, остановившись передо мной вплотную и глядя сверху вниз.
Я посмотрел на него. Опустил голову и еще раз пустил на землю длинную слюну. Дождался пока один её край достигнет земли, а другой оторвется от губы и только после этого достал сигареты. Пачку я держал на уровне груди, так, чтобы истукану пришлось нагнуться.
Через десять минут подошел второй и процедура повторилась. Остался один и он, тот кто подойдет самым последним, по заведенному в таких местах этикету и окажется самым авторитетным. Самым могущественным богом в пантеоне этих местных идолов.
Пауза с его явлением пришельцу затягивалась и у меня изрядно затекли ноги. Наконец явился и он. Причем подымаясь с корточек и выполняя тот же ритуал с пощелкиванием пальцами и молодецкой поводкой плеч, он еще и вынул из кармана матерчатую кепку – «пенсионерку», выбил из неё о колено пыль и нахлобучил на голову с такой обстоятельностью, будто это был отличительный признак вожака стаи, статусная вещь. Впрочем так оно и было.
В этот раз, на дежурное «дай сигарету» я соизволил ответить - возьми. Пачку я выставил не перед собой, а положил рядом на землю, приглашая этим жестом сесть, пользоваться сигаретами в пачке без счета и выражая готовность начать разговор.
Истукан оценил такое обращение и уважительно присел рядом.
6.
Когда первая порция портвейна выпалила прямой наводкой по печени, Главокаменелость решил, что пора уже и познакомиться. Он вытер ладонь о штаны и протянул её мне, при этом благородно кивнув подбородком.
– ВиктОр! А эти гандошеки мои кореша.
– Добавил он завершая церемонию вручения верительных грамот.
– Угу, ты гандон и я гандон. А он Виконт Де Бражелон – съязвил я.
– Че? Тоже Витька что ли? – не понял меня ВиктОр и вдруг резко бросился в объятья.
– Пацаны, тёзка! Тезка это мой, бля буду! – орал он, тряся меня за плечи и оглядываясь на других истуканов.
Прооравшись, он принял серьёзный вид, прочистил горло, как перед докладом с трибуны и весомо заявил, обращаясь скорее в пустоту, чем к окаменелостям
– Знащтак, Витек мой тезка и космический братан. Кто его обидит, тому два здоровья мало будет.
Закончив спич, он опять засуетился вокруг бутылок и пластиковых стаканчиков. – Ну, за знакомство, повторить надо, между первой и второй как грицца...
Еще через час, узнав друг о друге все, что каждый счел нужным сообщить, мы входили в Штырин с той удалью и бесшабашностью, с которой гуляют завоеватели в первые три дня в захваченном городе.
Мы шли вчетвером в обнимку – я с Виктором в середине, окаменелости по краям, размахивая зажатыми в свободных руках ополовиненными бутылками портвейна и во всю голосили.
– «Муси-муси-куси-пуси, миленький мой, я гааррю, я вся во вкусе рряадом с тобой….» - летело на манер шансоновских заунывных песен над окрестными невысокими взгорьями и ветшавшими улочками. И никто не смог бы догадаться, что один из подгулявшей компании, не местный алкаш и бездельник, а Марат Галеев – опасный преступник и беглец. Для пущей убедительности на голове у меня восседала ВиктОрова «пенсионерка», а моя рубашка-поло была снята, скручена жгутом и переброшена через плечо.