Перегной
Шрифт:
А может и не осветили, а облучили и отравили меня её глаза, будто радиоактивный яд. Всего то и голос только прозвучал из трубки, а какие уже во мне расшевелились чувства.
Марат, тебя там шеф – пискляво и хрипло, подражая Люсенькиному голосу сказал я игриво. Расправил плечи, подмигнул себе в зеркало – старое, облупленное, повидавшее на своем веку и не таких чудаков как я и двинул, в отличном настроении, на встречу с шефом. Надеясь на мимолетную встречу с Люсенькой.
С этой девушкой у меня беда. Втемяшилась она в мою голову крепко и оттого теперь все мои страдания. По правде говоря, через голову-то и терплю я в жизни все неудобства. Что в неё попало не вытащить
Дурь же лезет туда "по зеленой", в распахнутые ворота, ломиться на ошалелых тройках с бубенцами, как по накатанному тракту купцы на ярмарку. Пошлые стишки и анекдоты, дурацкие загадки и всевозможная чушь составляют основное содержимое моей башки.
Эта моя придурь была подмечена давно, ещё в детстве. Всевозможные воспитатели и учителя, с годами прибавившиеся к ним тренеры и инструкторы, старшие по подъезду, цеховые старосты и участковые милиционеры, в общем целая система, призванная сделать из меня полноценного члена общества с горечью констатировала – парень сообразительный, но ленивый. Бестолочь и охламон.
И родители мои, выслушав наверное в тысячный раз оглашаемый, один и тот же приговор, соглашались и со вздохом кивали – что поделаешь, такой вот он у нас поперёшный.
Не сказать что я совсем уж пропащий. С детства, сколько себя помню, меня влекло к книгам. Читать я выучился в три года. И когда в школе мои одноклассники зубрили букварь, меня отсаживали отдельно и вываливали ворох детских книг. Сказки, потешки – всякую рухлядь, которую тащил в школу родительский комитет.
С тех пор так и повелось, что чтение мое было запойным и бессистемным и никаким краем не соприкасалось с программой предмета «литература». Из всего этого замечательного в кавычках предмета осилил я, да и то в старших классах, только стих Блока о некой прекрасной даме. И то из корыстных побуждений. Прогуляв весь год литературу, встал я однажды перед выбором - либо любым способом получать по ней годовую отметку, либо переходить в шестуху, как называли у нас, в городке по порядковому номеру шестую вечернюю школу. Прозвище шестуха прочно прикреплялось и ко всем её выпускникам и служило синонимом, с оттенком презрительности, к определению придурок. "Он же шестуха, что с него взять" - небрежно говорили горожане о любом пропащем. В общем, для меня это был не вариант.
Тогда-то у меня и созрел коварный план очаровать и обаять нашу учительницу по литературе, Владу Натановну, старую романтичную деву в толстых линзах и шерстяных, в любую погоду одетых чулках.
"Мы встречались с тобой на закате,
Ты веслом рассекала залив,
Я любил твое белое платье,
Утонченность мечты разлюбив"
Прочел я нараспев в гулком и пустом кабинете литературы перед потрясенной Владой Натановной. Со стен на меня изумленно пялились классики, я волооко, склонив голову, глядел на педагогиню и часто вздымал щуплую грудь. У училки тоже сбоило дыхание.
– Мааальчик мооой – с пристоном протянула она. Но тут же поправилась и уткнулась в журнал. Потом вскинув голову глянула на меня повлажневшими глазами и всплескивая руками, хватая воздух, с экспрессией выпалила – Галеев! Я поставила тебе три, вот так вот закрыв глаза!
И показала как закрыв глаза она поставила мне три:
Тогда то я, совсем еще мальчишка, и понял, что если иметь дело с бабами, то только не с училками. И еще - для того чтобы творить с бабами все, что тебе заблагорассудится, нужно не так уж и много. И решил на них здорово не растрачиваться. У меня всегда так – только пойму что под силу мне что-либо, как тут же теряю к нему интерес.
Было конечно несколько первых любовей, с прилагаемыми к ним страданиями – все надуманные и взращенные искусственно, как и любые юношеские чувства. Потом были и настоящие романы, которые только подтвердили мою догадку. И отовсюду я выходил без потерь. Как с гуся вода. Влюблял, покорял, бросал. А вот с Люсенькой у меня вышел облом. И что самое обидное, долгое время длящийся облом.
Марат Галеев – повеса, сердцеед и везунчик влюбился. И уперся, как говорят в пошлых романах, в глухую стену непонимания. Впервые ему отказали в возможности подарить объекту обожания свой богатый внутренний мир. И вот я с горечью констатирую этот факт, но долго печалиться я не привык. Тем более что с детства свято верю в отсутствие неприступных крепостей.
Вот и сейчас, заходя в приемную, я опять готов к штурму.
– Здравствуй Люсенька – начинаю я – ты все еще наивно думаешь, что принцы на белом коне могут выглядеть не так, как я? Это метафизика, детка. Я совершенство формы и содержания. Так сказать объективная реальность, которую ты никак не хочешь познать в ощущениях.
Люсенька улыбается мне своей ехидной улыбкой и хлопает кроткими глазками. Какое коварство в этой напускной наивности!
– Иди давай, тебя уже Дед заждался, –отмахивается моя зазноба и достает из сумочки зеркальце.
– Люсенька, золотце, это тебе совершенно ни к чему – продолжаю я уже занеся одну ногу к Деду в кабинет – поверь мне, зеркало ничего не скажет о твоей красоте сверх того, что могу сказать я. А я вот сверх зеркала могу нагородить с три короба… - я осекаюсь, поняв, что брякнул что-то не то и начинаю оправдываться – не со зла, моя госпожа, а токмо по недостатку ума и состоянию крайней влюбленности и обожательности касательно вас начинаю нести всякую чушь...
Далее я делаю попытку встать на колени и преклонить голову, как на плаху, на люсенькину юбку, но она с притворным возмущением пресекает мои попытки. В её глазах стоит задорный смех. И еще в этих глазах не проскальзывает даже намека на ответные чувства.
***
Главный редактор нашей газеты, Сергей Антонович Пыреев по прозвищу Дед, нестарый впрочем еще, высокий и статный мужчина, сидит, откинувшись в кресле и читает какой-то журнал.
– Здравствуйте, Сергей Антонович.
– А?! – Дед подается вперед правым плечом. Он глуховат и при нём надо говорить громко.
– Здрасьте, говорю.
– Здорово, коль не шутишь. Ты чего, опять к Люське приставал? – произносит он строго, одновременно лучась хитрыми глазами. И я в который раз уже убеждаюсь, что не такой уж он и глухой, этот Дед.
– Смотри, испортишь мне девку, я с тобой поступлю хуже чем с врагом народа. Женю и дело с концом. Вот тогда нюхнешь пороху.
– Я хоть сейчас. А вас в посаженные отцы приглашу, Сергей Антонович. Чтобы вы совет да любовь нам пропели.
– Ну, это без проблем, всегда, как говориться, готов. Я могу и в медовый месяц тебя заменить. Даром что Дед.
Он акцентирует на своем прозвище внимание, давая понять, что прекрасно о нем осведомлен. Ох, и не простой у меня шеф. Только косит под дурачка.