Перегной
Шрифт:
Софья тоже была рада моему домоседству. Рада какой-то внутренней теплотой, не объясняемой никакими словами. Рада так, как рады тому, что кошка запрыгнула и урчит на коленях. Иным словом рада как дополнительному элементу уюта и комфорта. Ну словом - мужик на диване, это вещь на своем месте. К тому же осенний сплин сам собой отшиб у меня желание выпивать. Как-то пропал у меня вкус к этому развлечению и разум сразу сделался светел. Радость стали доставлять самые простые, типа горячих пирожков и варенья, вещи, а алкоголь стал противен.
Я
Это очень хорошо ее характеризовало. При всей искренности чувств, при всей любви между нами такие мелочи явно указывали на то, что было у нее по отношению ко мне какое-то недоверие, какой-то внутренний скепсис. А теперь - нет. Теперь, засев дома, я стал для нее роднее.
Я все ей рассказал. И про мою сделку с Федосом, как условие обучения детей и про отказ от этой сделки. Я ожидал скандала и выяснения отношений, но ничего этого не последовало. Софья просто брезгливо поморщилась, и ничего не сказала.
Я поделился, было своими мыслями, как перекрыть Федосу кислород, как заставить его отпускать детвору в школу, но Софью это не заинтересовало. Она просто не поняла ничего в моих умозаключениях. Как сказали бы в таком случае социологи - это не целевая аудитория.
Я оставил попытки что-либо объяснить. Мы просто решили, что пусть дети ходят в школу, пока ходят, а далее - будь что будет.
Тем более в Штырине Софье пообещали, что самостоятельно решат все вопросы. Но со следующего года. Наивная Софья верила обещаниям, а пока решила надеяться "на авось". Она вообще углубилась в себя, стала беречься, и заботиться более о себе, чем о других. Ну а мне так было только лучше. Мы просто жили. И жили счастливо.
Такой вот неспешною колымагой и катились дни. Редкие и несерьезные, в порядке развлечения, ссоры вносили в ход этой колымаги необходимое дребезжание. Но все это было ерундой, а царил надо всем уют, комфорт и разлагающая тело нега.
Так и продолжалось бы все до первого снега, но стуком в окно поднял меня однажды Полоскай. Поднял почти что в десять утра. По нынешним временам для меня это было спозаранку.
– Витька, мы на промысел, за бобышками - сообщил он.
– Чего вдруг?
– Щетина говорит Толян скоро нагрянет, а у нас по бобышкам недобор.
– Ну а я чё?
– Да дня через два будь у балка, надо обжигать будет.
– Хорошо, буду, - сказал я, перевалился на кровати, зарылся с головой в теплую подушку и стал опять погружаться в горячий сон.
Но сна не получилось. Вроде бы начинал я засыпать, но вдруг врывались в голову часы со своим, ставшим внезапно очень громким, ходом. Их металлическое, противное щелканье не давало заснуть.
Наконец я рывком подскочил в кровати, оделся и вышел на улицу. Какой уж тут сон. Давно ведь хотел разобрать, почистить и смазать эти вредные часы.
Умывался я всегда на улице, соорудив с наружной стены бани самодельный, из какой-то пластиковой канистры, рукомойничек. Вот и сейчас я чистил зубы, по пояс голый, и чувствовал, что называется шкурой, все изменения в погоде. Сначала запокалывало тело, потом покрылись гусиной кожей предплечья, а после и вовсе напахнуло холодом так, что заломило зубы.
И, как напоминание о давно минувших событиях, о давно прошедших тревогах и пережитых приключениях вдруг остро резануло по голове и по телу там, где почти и не болели уже заработанные этим летом шрамы. И вал невидимой мясорубки медленно завертелся в утробе. Как раз там, возле почек, печени и селезенки, где славно потоптались в свое время форменные милицейские ботинки. Потом боль спустилась вниз, к ноге, выломила, выкрутила голеностопный сустав, тот самый, что повредил я, убегая. Затем припав к земле, боль оборотнем бросилась мне в горло. Я даже поперхнулся, только не кровью, как тогда, по приезде сюда, а слюной. После этого боль звоном ударила по ушам, да так, что я на мгновение потерял сознание, и вдруг исчезла.
Мир колыхался и слегка подкруживался передо мной, потом остановился и замер. Он был по-осеннему прозрачен, этот мир. Он был таким, каким бывает только осенью, когда опадающая листва обнажает, как слетевшие шоры, дальнюю перспективу. Пропадает буйно цветущая красота, но зато все становится ясно. И еще тихо-тихо. И вот в этой тишине вдруг щекотнул ноздри, щекотнул и осел в них весенний, невесть откуда взявшийся запашок. Запах нового и неизведанного. Правда было в нем что-то от полынной горечи, но все же это был тот самый запах, запах возвращения, в жизнь ли, в реальность, в общем запах предчувствия. Так кончилась осень.
И началась зима. Хотя снега еще не было, да и температура не спешила залезть в минус, но уже темнело заметно раньше, а светлело позже, вместо звездного неба клубилась низко над головой ватная хмарь и зарницы отполыхали за спойными хребтами. Еще природа не выбелила все вокруг, но порядком все обесцветила, со всего, что только можно сорвав цветастые цыганские покровы. И погода уже не ласкала и нежила, а держала в тонусе, нет-нет да и заставляя зябко поежиться. Погода, что называется, шептала - займи, но выпей. И выпей не от радости, а для сугрева. Все стало проще. Отчетливей и проще. И очертания предметов, и природа, и мысли, и поступки.