Перегной
Шрифт:
– Дак это когда было?!
– Отмахивался Щетина.
– Но ведь ты же был согласен?
– Припоминал я ему.
– Ну согласен, дак чё теперь.
– Простодушно отнекивался дядя Коля.
– Тогда оно было так, а теперь - вот как.
– Да вы не этих ли наезжих испугались? Поди за бандитов их приняли.
– Это каких ещё. Этих чтоли? Твоих - от. Оне бандиты что ли? А чего нам их бояться - у нас красть нечего. Мы люди бедные, бандитам неинтересные. А только деньги ты эти прибери. Ни к чему они. Одна от них тревога. Не по нам такое счастье.
– Почему
– Не жили богато и начинать неча. Когда счастья через край, тоже нехорошо. Забываться начинаешь.
– Да ты чего такое говоришь, дядя Коля. Какое счастье. Такая сумма в городе и за деньги-то не считается.
– Ну, то в городе. Нам того не нужно.
– Ну хорошо, а что мне теперь с ними делать?
– Как чего? Ты их придумал - ты и решай. Тебе оно видать нужнее.
– Но тут на всех деньги. На всю артель. Тут моей доли нету, я свою долю, считай, лишним дизелем взял. Для школы.
– И мы свою долю дизелем взяли для школы, да еще сверху сигареты и вещи всякие.
– И еще нам сверху деньгами приплатили.
– Упорствовал я.
– Ну, тебе приплатили, ты и бери.
– Упрямился Щетина.
– Да взял я уже, взял, говорю же тебе, дядя Коля, дизелем взял.
Дядя Коля, которому, по всему это уже надоело, запыхтел, и наконец выдал: "Сам дизелем взял, а нам деньгами хочешь выдать. Фантиками какими-то. Не пойму я, Витька, пределов твоих я не понимаю".
– Каких еще пределов?
– Да твоих. Хитрости твоей. Смысла не вижу. Чего ты еще удумал?
Так и не добившись ничего от Щетины, обиженный в лучших чувствах, шагал я прочь.
Вот откуда это у них? Живут на лоне природы, вдали от цивилизации, сами по себе, а чувство того, что их обманывают у них не проходит. Недоверчивы как псы бродячие. Нет, - кипятился я, - Толян, который их обирал по черному, по страшному, за милую душу, у них не вызывал ни недоверия, ни отторжения. А я, я, который искренне хочет им помочь, и помогает - возьми хотя бы улучшение реальное в делах с металлоломом, считаюсь за проходимца. Да что же это такое?
Ну ладно, Полоскай, он вырос уже почти без денег, он не знает товарно- денежных отношений, не вкусил их ибо молод, не успел просто. Он просто не представляет себе всей универсальности, силы и удобности денег. Но Щетина-то? Щетина же тертый калач. Он все прекрасно знает и помнит, а гляди-ка, восстал.
Эх, пойду-ка я сейчас и раздам все эти деньги в деревне. Точно! Там же Вован должен за рябину. Вот я и расплачусь. Тем более мне намекали. Чего он там на доске царапал?
Я развернулся и припустил обратно к балку, за доской. И вовремя. Разжигавший костерок Щетина уже прилаживался к ней топором, дабы пустить на растопку. Я вырвал эту досточку прямо из-под топора, сунул под мышку и почесал обратно.
Но и в деревне я не сыскал особого успеха. С трудом разобрав каракули на досочке, я установил всех полоскаевых поставщиц. И начал планомерный их обход. Бабки, увидав деньги и осознав всю серьезность моих намерений, шли в отказ и держались стойко, как турецкие войска на перевале Шипка. Но сломить силы и напора русского оружия не
– Шутили мы, ты чё Витенька, нам бы Вовка потом дров наколол, вот и весь расчёт.
– Ага, то и обтрясли все кусты окрест. То и понеслись, как узнали что Вовка рябину скупает.
– Дак чё, - обезоруживали меня бабки сногсшибательной логикой, - скупат если, дак чё.
Вобщем деньги они у меня брали. Боязливо, опасливо, осторожно. Как берут пальцами, на раскурку из костра уголек. Ни одна не взяла больше одной купюры. Только Кочуманиха взяла две.
Я и этому был рад. Переходя из одной избы в другую я чувствовал вослед тяжелые и недоуменные взгляды, но на душе, по мере избавления от денег, становилось легче.
2.
Уже неделю ничего не происходило. Все дела, связанные с надвигающейся зимой были сделаны или доделывались по мелочам. Мужики то ли сидели по домам, занимаясь хозяйством, то ли ушли на промысел. Во всей деревне было тихо, как после исхода. Погода стояла смурная, но без осадков. И все смурнела и смурнела. Надвигалась зима. Надвигалась не спеша, издали, без разведки. Наваливалась обстоятельно, всем фронтом. Шагала в линию, держа шеренгу и оттого продвигалась вперед ни шатко ни валко, зная, что никто никуда не денется и свое она обязательно возьмет.
И я никуда не спешил. Я одомашнился и осел дома, в теплой комнате. Уютно встроившись в меховую безрукавочку и шерстяные носки я вкрадчиво расхаживал по дому, да дул, самоварами, вкусный чай с разноцветом. Поджидал Софью с занятий. Она, несмотря на то, что школа была за стенкой, не имела обыкновения приходить, пока не закончатся все уроки. Даже на 5 минут не заглядывала. Поджидая, пристрастился снова к чтению и принялся терзать Софьину библиотеку, в основном русских классиков. В общем, я постепенно втягивался в зимнее безделье, столь характерное для русского человека. Мне это даже понравилось. После бурно проведенного лета, за которое я успел сделать и познать больше, чем за предыдущие 25 лет своей жизни, приятно было отдохнуть, перевести дух, понежиться и подвести итог. Впрочем, пока к итогу я не приступал. Пока проводил время в отдыхе, пил чай, читал, следя более за сюжетом, а не за мыслью автора, и совершенно ни о чем не думал.
Безделие захватывало. Приятно обмякали и расслаблялись мышцы, нежно обволакивал комфорт. Движения стали плавными, а лицо округлилось. Помягчели ладони, стали барственней жесты. Двигаться хотелось все меньше и тело топилось в истоме, как шаньга в масле. Но уже хотелось чтобы выпал снег, хотелось налепить из этого снега баб, залить ледянку и с визгом и восторгом кататься, швыряться снегом и предаваться прочим зимним забавам. Это мышечная память требовала движения. Так и проходило время - тело искало выхода для нерастраченной энергии, а душа искала покоя и лености. Я отпустил вожжи - решив посмотреть, куда же меня вывезет кривая, уповая на то, что авось подвернется случай и появиться что-либо, в чем обретется новый смысл.