Перегной
Шрифт:
Мы еще поговорили, о том и о сём, а потом расстались. Как напутствие, я получил на прощанье совет не заходить более без нужды на Федосову улочку. Хотя я бы с удовольствием назвал её Настенькиной.
5.
К вечеру похолодало. Добытчики что-то задерживались, а может, в кои-то веки, вернулись в семьи. Я палил костер и предавался одиночеству. Оно и к лучшему. Самогон уже надоел и пустопорожние разговоры, то да потому, тоже. Можно было раскинуть на досуге мозгами. И тихий вечер и треск поленьев в костерке – все этому способствовало.
Не давала мне покоя странность
Пруд. Косогор. Две части деревни. Развалины фермы. Обособленная отдельной улочкой Нагорная. Что еще примечательного в деревне? Еще раз пруд, дома, ферма. Школа. Точно – школа, вот что интересно в деревне. Но на странность, убей, не тянет. Деревня не сказать чтоб уж маленькая – дворов под сотню, а то и более, школа скорее обычный признак населенного пункта, такой же как… Точно! Кладбища нет в деревне, погоста! Кладбища я нигде не видел, ну, может и внимания не обратил. Как без кладбища-то? Должно быть оно где-нибудь в леске кладбище, в рощице. А к кладбищу какая-никакая, а церковка, часовенка должна прилагаться.
Я вспомнил что где-то слыхал, будто отличие села от деревни в том, что в селе есть церковь, а в деревне нет. Молебная вроде как деревня. То бишь по статусу ей храм не положен. Ну это как посмотреть. Во-первых деревенька-то особенная, староверская, во-вторых название у неё больно уж говорящее – Молебная.
Я еще посидел, поперебирал мысли, поприкладывал их друг к другу так и сяк, поприставлял. Более ничего странного не обнаружилось. Да и того, что было с лихвой хватало. Бутафорская какая-то деревенька – с одной стороны староверы, с другой – алконавты. Вся связь с городом через мутного барыгу Толяна. Кладбища нет, церковки нет. Как душевные муки утоляют в таком случае староверы – непонятно. Алконавты, те, ясное дело утоляют самогоном, а вот где берут – тоже вопрос. Сами гонят – из чего? В общем одни вопросы. С тем я и отправился спать.
Ночью приморозило так, что я заподпрыгивал. Крутился, крутился на своих жестких нарах, пытался заснуть, но холод, с упорством насильника, лез под складки одежды и оглаживал меня своими жесткими пальцами.
Не в силах более терпеть капризы природы я вылетел на улицу. Плотный туман стоял над прудом, белесо-сизый, тяжелый, холодный. Он уже начал вытягиваться к косогору, протягивать свои вязкие щупальца к деревне, намереваясь, как ночное чудище, поглотить её. Он действовал не спеша, как действует ночной тать, как действует матерый хищник. Без спешки и суеты он окружал добычу, готовил силки и сети, чтобы потом разом схватить и сковать, по рукам и ногам, ничего не понимающую жертву. Подчиняя стремительному напору лишить её и силы и воли к продолжению борьбы.
Деревня, похоже, и не желала сопротивляться. Её жители укутывались потеплее в одеяла и спали мирно и безмятежно. Поутру никто из них и думать не будет в лапах какого зверя они оказались. Ни «антихристы» из Подгорной, ни «Христосики» из Нагорной - никто не ведал о звере, что растекался сейчас по улицам, и ласково, почти любовно оглаживал сейчас щупальцами их дома. Так наверное гигантский спрут оглаживает своими присосками
Мне же, что до спасения души, что до её пропажи было как до Китая в не самой удобной эротичной позе. Меня это просто не беспокоило. А беспокоило меня сейчас спасение тела, ибо тело замерзло и окоченело, скрючилось и скрутилось как брошенная на лед рыба. Нифига здесь утреннички. Так я долго тут не протяну.
А с дровами было туго. Еще с вечера я изрядно пожег их запасы, а сделать новые не удосужился. Произведя ревизию я чуть не всплакнул. В голове глубокой занозой пульсировала мысль о банальном воровстве дров. Мысль эта то рвалась наружу, и требовала, направляя к деревне, действий, то оседала в голове тупым анекдотом: Хозяйка – дрова нужны? Не нужны. Проснулась утром хозяйка – поленницы дров нету.
Запалив из имеющихся остатков костер я решил поискать дрова поближе, урезонив все-таки мысль о воровстве. Костер подсветил немного берег, но на берегу была одна щепа.
Побегав взад-вперед я уже собрался было совершить набег на деревню, пусть и по туману, вслепую, рискуя оставить клок штанов в пасти какого-нибудь полкана, но добыть топлива, как заметил плещущееся у берега в воде бревно.
Изрубив выуженное бревно в щепу я изрядно пропотел. Устал. Огонь к этому времени уже еле тлел и тепла не давал. Умом я понимал, что ежели сейчас я не растоплю костер пожарче – так и сгину навеки в Молебной. Помру от воспаления легких или от чего нибудь подобного. Сырая щепа меж тем жечься не желала. Приложив массу усилий и пожертвовав сухой доской из ложа в вагончике я все же распалил костер. Придвинувшись к нему поближе, кутаясь я понемногу подбрасывал сырую щепу. Щепа нехотя разгоралась, но при этом дымила как броненосец Потемкин на кадрах старой хроники.
Как я не прыгал вокруг костра уворачиваясь от дыма, он с точностью самонаводящейся ракеты определял мое положение и нещадно ел глаза. Старые детские способы, наподобие выставленного в сторону кукиша и заклинания: «куда фига, туда дым» или «дым-дым я масла не ем» не действовали. Поэтому с рассветом, я, вконец умаявшись, решился на радикальный шаг. Хуже уже не будет, рассуждал я. Коли мне не во что укутаться, значит надо раздеться. Тогда я замерзну еще больше и, по мере одевания, мне будет становиться теплее.
Сказано, сделано! Я разделся до трусов и холод комариными укусами стал буровить кожу. Я ежился и растирался, но тщетно – меня трясло как лист, как живого в склепе в безлунную ночь. Взглянув на тихую гладь пруда, лишь изредка нарушаемую плеском рыбы я подумал: отчего люди не холоднокровные, как рыбы? А подумав зажмурился и с разбегу бултыхнулся в воду.
В воде было как в парном молоке. Удивительно, на воздухе холодина , а воде – будто в мягком пару бани. Однако засиживаться в воде не стоило. Природный обман мог дорого обойтись. Я поплавал, сделав несколько взмахов руками, подплыл по мелководью к берегу и выскочил также стремительно, как и погрузился в воду. Не давая холоду победить, забегал по берегу размахивая снятыми для просушки трусами. Растеревшись стал одеваться. И только прыгая на одной ноге, напяливая на другую носок, заметил, что туман начал рассеиваться. Солнце вытекало на гладь пруда, как желток на сковородку.