Перегной
Шрифт:
– Кто нибудь объяснит, что это такое - бобышки и почему меня за них сегодня уже второй человек чуть не прибил?
– Спросил я.
Но мне никто не ответил. Поднялся гвалт, разгорался спор. Переполох был нешуточным. Ясно было одно – бобышки были притоплены на мели в пруду. Остроумно так припрятаны. Что называется – концы в воду. А теперь их нет.
Наконец, до компаньонов дошло, что искать что-то на дне пруда, в сумерках, все равно, что иголку в стоге сена и они отступились. Полоскай убежал в деревню, видимо за самогоном. Остальные уселись возле костра и стали кипятить чай. Мне же было наказано до утра пребывать в вагончике. Я
– Он это, кто ж еще…
– Спрятал, или Толяну отдал…
– Поделили…
– А я тебе еще тогда говорил - нахрена он нам сдался...
– Он с Толяном-от сюда и приехал.
– Ага, потом в общине жил.
– Вот и выходит, что заодно они...
Голоса бормотали сливаясь в непрерывное журчание, в какой-то непонятный говор. Вердикт выносился явно не в мою пользу. Да что же такое-то! Отовсюду меня гонят, везде я встреваю в какие-то злоключения. И падаю все ниже. Сначала я был гоним по идеологическим соображениям – так я убежал из Прета, потом – по политическим, так мне пришлось покинуть Штырин, Федос меня изгнал по моральным соображениям – так я оказался на пруду. А теперь мне шьют чистую, без примеси, уголовку. И, походу, будут бить. Раньше я мог рассчитывать на суд, на какое никакое, но отношение. На формальные процедуры. Адвокат – обвинитель. Тут же меня будет судить народ, бессмысленно и беспощадно. Тут не будут искать доказательств. Решено – виноват. Ату его, ату. Хорошо – ежели побьют и прогонят. А то ведь и притопить могут.
Я лежал на топчане, сжимал в кармане нож и прислушивался.
– Да может и не брал он, они, бобышки-от, может там и лежат…. – этот голос принадлежал Полоскаю.
– С утра посмотрим, чего зазря языком молоть, – это уже Щетина, – главное сейчас смотреть, чтоб он не убег.
– Этот может, – поддакнул кто-то, – больно шустрый. Помнишь, как он в первый раз на берегу появился?
– Сходи-ка, глянь – вдруг уже убег?
От костра кто-то встал, походил вокруг вагончика и вернулся к костру.
– Там он. Куда ему ночью бечь-то?
– Куда-куда. В Нагорную, к Христосикам. Подозреваю я заговор. – Это опять говорил Щетина.
– Ладно, хорош болтать, еще услышит, неловко как-то. – Это опять Полоскай.
Голоса опять сошли до полушепота и долго что-то обсуждали. А я, в очередной раз покорившись судьбе, плюнул на все, укрылся головой с курткой и принялся считать до ста.
Утро брызнуло мне в лицо ярчайшим солнцем. Оно вломилось в распахнутую дверь и тут же заструилось вокруг головы стоящего на пороге Изынты на вроде нимба.
– Выходь! – Радостно скомандовал он.
Я тут же вскочил, одновременно сунув в карман руку. Полоскай укоризненно покачал головой.
– Выходь, не боись. Нашлись бобышки–от.
Я сидел у костровища и ел печеную картошку. После трапезы мне предстоял путь, вновь неведомо куда. Несмотря на то, что бобышки нашлись – мне был объявлен суровый приговор – отправляться на все четыре стороны. В гостеприимстве мне было отказано. Прямо как в том анекдоте – ложечки-то нашлись, но впечатление осталось.
Я поел, собрал свои нехитрые пожитки – куртку, нож, точильный брусок, сигареты, спички и несколько деревянных ложек, что наловчился на досуге строгать. Щетина угрюмо сунул мне в руки узелок с какой-то снедью и тихо сказал – ты уж это, прости если там чего, не обессудь, но это.. Народ, короче, против.
– Хорош, ладно? – попросил
После я пожал руку Полоскаю, а всем остальным поклонился. – И вы меня простите, люди добрые. Спасибо за гостеприимство, а мне и впрямь пора. Зла на вас не держу, и вы, если чем обидел – не держите тоже. Удачи вам. Пока, мужики. И, ни секунды не медля, развернулся и пошел в деревню.
А солнце, восходя, уже подбривало макушки деревьев на горе за деревней, и там, за этим огненным срезом ждали меня неведомые тайные дали.
– Постой. Постой, Витя – раздалось у меня за спиной когда я уже прошел с полдеревни. Это был Полоскай.
– Уходишь?
– Ухожу.
– А куда?
– На кудыкину гору, - огрызнулся я, - куда глаза глядят.
– Не выйти тебе самому.
– Это почему же?
– Не выйти и все. Заплутаешь. Тут ведь окромя нашей деревни и нет ничего.
– Как нет, а Штырин?
– Штырин, ежели по полям, да по горам, - задумался Полоскай, - верст семьдесят будет. А ежели по дороге – так и за сто.
– А до дороги сколько?
– Верст тридцать с гаком. Да не дойдешь ты до дороги – заплутаешь.
– И чего предлагаешь?
– А чего тут предлагать, ясен день – оставаться тебе надо. Ждать машину. Толяна ждать.
Через пятнадцать минут Полоскай уже возился с замком на дверях школы.
– Я тут это, - сбивчиво молотил Полоскай, - ну как бы заместо сторожа здесь, в школе – от. Училка у нас городская... С института к нам сюда, с города... Она на каникулах там у себя. Ну а мне тут чё сторожить-то? И от кого. Одна названия – сторож. Я сюда и не заглядываю. Ну в лето раз может и бываю. Надо было бы по уму-то тебя сразу сюда заселить – да я вишь, запамятовал. Ну начисто из башки вылетело. Тут оно ведь как. С одной стороны жилье учительское и комнатушка для сторожа, а с другой школа. Здесь и поживешь покамест.
Полоскай закончил возню с проржавелым замком, посмотрел на него задумчиво и махнул рукой – а, потом смажу.
– Ты в общем, это в комнатенке тут в моей поживи пока, особо не волнуйся, все нормально. Тут это, дрова, все есть. Колодец во дворе, если что. Лектричество тут проверь. Оно от дизеля работает. Только это, дизеля мало осталось. Я его это... Вот. Книжки у учительницы тут – тебе интересно будет наверное, а я побёг.
Я не знал как благодарить этого человека. Ценного у меня ничего не было, а слов я подобрать не мог. Я только и мог, что растерянно сказать - Спасибо тебе, Вован. Ты настоящий друг.
А настоящий друг как-то смутился, отмахнулся - Да ладно тебе, чего. Чай здесь тоже люди живут, не дейноцефалы, - и попятился к дверям.
– Как "стемнает" – забегу, поговорим. – Произнес Полоскай уже на крыльце и был таков.
7.
Так я начал обживать уже четвертое место жительства. Комнатенка сторожа оказалась такой чисто номинально. После крыльца, сразу за входом в избу было небольшое помещение без окон - сторожка. В ней был деревянный топчан, застеленный мехом из распоротых овчинных полушубков, стул, да небольшой столик. Далее была русская печь и от нее переход в комнату учительницы. Здесь был шкаф с утварью, полки с книгами, аккуратная девичья кровать с металлическими шарами на спинках, кресло, стол, несколько скамеек, и окна в занавесках. Снаружи окна запирали ставни.