Перегной
Шрифт:
Я бежал вниз с горы, бежал на встречу этой спасительной машине, на встречу этому странному Толяну. Я бежал позабыв про все – и про певунью, которая потерялась неведомо где, и про послание небес в виде скрученной в штопор рельсы, и про странный ветровал, и про свою усталость. Я бежал, бодрый как после сна, на встречу машине ибо она означала одно – путь.
– Толян, здравствуй! – отдышавшись, сбавив скорость, легким шагом подходя, успокоив чувства, отрапортовал я.
– Не узнаешь, что ли?
– Где курточка моя, Толян?
– А, это ты что ли, побегушник?
–
– Поправился, гляжу, откормился?
– Твоими молитвами, Толян, твоими молитвами.
– Хорошо, хорошо.- Задумчиво, в некоторой растерянности, забормотал Толян.
– Так чего ж хорошего-то, Толик? Курточку мою увез, а я тут мерзну?
– Это которую? Брезентовую что ли?
– Её. Её, дружище.
– А я думаю, чья курточка у меня в машине – с деланным безразличием сказал Мироед – в кабине забери.
Я залез в кабину, отыскал за сиденьем аккуратно свернутую куртку, развернул её, встряхнул и охлопал карманы. Ножичка, хорошего выкидного ножичка, что я прихватил у дачников в кармане не было. Эх, Толян, Толян. Кулачья твоя душа…
– Ножик где, Толян?
– Какой ножик? Не видел никакого ножика.
– Ну, не видел и не видел. Показалось мне будто нож у меня в куртке был.
– Не, не было. А ты тут это…
– Виктор меня зовут.
– Да, Виктор, Витя. Ты тут, Витя, мужиков не видел?
– Этих что ли, которые кабеля жгут?
– Их самых, ага.
– Да с вечера вчерашнего не видал, делись куда-то?
– А они мне ничего не оставляли.
– Неа.
Толян заметно заволновался, занервничал. Сходил в машину, достал пачку сигарет, присел на вросший в берег камень, закурил задумчиво щуря глаза.
– А ты чего приехал-то? Привез чего?
– Ну привез. Тебе то что за дело? Так значит, говоришь, ничего не оставляли?
– Нет. Дай закурить?
– Толян вынул сигарету и держа ее на весу, но не отдавая, спросил - а ты, это?
– Которое? – Я уже приучился прилаживать это местное словечко, что обозначало здесь, в Молебной и «что», и «чей», и «какой» и много чего еще, к разговору.
– Ну, это, не знаешь, где они медь хранят?
– Медь-то? – я забрал у него сигарету, заложил ее демонстративно за ухо и требовательно протянул руку. Толян неохотно вынул из пачки россыпь сигарет.
– Ну, да, медь.
– Нет, не знаю, - как можно равнодушнее сказал я, пряча сигареты в куртку.
Толян хлопнул себя по коленям – так чего ты тут мне балду гоняешь?
– Я? А я че, а я ниче, я думал мы с тобой беседуем, как старые приятели, - я уже вовсю глумился, отобрал у Толяна окурок, прикурил от него, и вставил обратно в рот.
– Медь-то тебе зачем?
– Надо значит.
– Твоя она что ли?
– А то чья, - вдруг взвился Толян, - я думаешь сюда за так, за сто верстов езжу, гвозди этим барбосам вожу и на масло меняю! Ты сам подумай – прок какой с этого масла! Оно ж золотое получается.
– Да ты не кипятись, Толян, я ж просто спросил. Твоя – так твоя, сейчас мужики придут и отдадут тебе её значит, делов-то. Ты мне лучше скажи, до города подбросишь?
–
– А до Штырина!
– А тебе зачем туда?
– Надо. Так подбросишь, до Штырина-то?
– Не в Штырин мне.
– А куда?
– Куда-куда! На кудыкину гору – взвился вдруг Толян – что пристал! Не видишь – машина перегружена.
Мы еще помолчали и покурили. Потом Толян открыл капот своего бобика и погрузился туда по пояс. Я же занялся своими делами. Достал рыбу, соль, луковицу, отыскал зачерствевший хлеб и принялся трапезничать. Толяна приглашать не стал: во-первых – обойдется, буржуй, во-вторых – больно уж он был увлечен копанием в кишках автомобиля. Под эту его увлеченность я тихонько, по-пластунски влез в кузов бобика и осмотрелся. Места в нем было – завались, как я и предполагал. Эх, Толян – сгубит тебя жадность, как того мифического фраера. Повезешь ты меня, как миленький, надо только придумать, как с тобой расплатится. А пока, на всякий случай, посмотрим, что у тебя тут есть вкусненького.
Из вкусненького оказалось: дрожжи, мешки с сахаром, соль, сигареты «Прима», ящик гвоздей, несколько топоров без топорищ, большая бухта крепкой веревки и точильные бруски. Несколько пачек сигарет я без стеснения рассовал по многочисленным карманам куртки. На безрыбье – и рак рыба.
Похоже одну загадку я разгадал – из чего мужики гонять самогон: вон они, дрожжи и сахар, лежат в машине. А сырьем им какая нибудь репа служит, из натурального хозяйства. Происходит, в общем, натуральный обмен, медь на производные для самогона. А медь Толян сдает где-то за деньги, и неплохо наживается. Ну и попутно, как истинный хапуга, забирает еще у Христосиков излишки производства – масло, сыр, а им, опять же подбрасывает то, чего они сами произвести не могут. Гвозди, прочие стройматериалы, соль, сахар.
И причем держит он их на голодном пайке, только чтоб хватало. Иначе Федос давно бы баньку порушил, да новую изладил. Ну Толик, ну коммерсант! Дорого же мне обойдется поездочка с тобой обратно.
Когда Толян закончил копаться в кишках двигателя я, как ни в чем не бывало, стоял возле машины и курил. Толян так ничего и не заметил.
Едва мироед, вытерев руки ветошью, вознамерился сесть на облюбованный им камешек и закурить, как я, будто бы невзначай, опередил его, лишив уже почти достигнутого удобства.
– Возмешь меня с собой?
– Да говорю я тебе, не еду я в Штырин!
– Ну куда едешь – возьми.
– Не могу?
– Почему?
– По кочану! Перегруз у меня. Дорога в гору и через лес размокла. Не выехать.
– Толян, а скажи – «гвоздика»?
– Зачем это?
– Ну скажи – «гвоздика», трудно что ли?
– Ну, гвоздика.
– Не кизди-ка! Как говаривала одна моя штыринская знакомая, потомственный, между прочим, интеллигент.
– У тебя барахла меньше, чем пол кузова. И то ты его здесь сгрузишь. Останется у тебя фляга с маслом, и еще по мелочи. А меди, я её видел, четыре мешка, не больше чем по 100 килограммов. Какой, Толик, нафиг, перегруз?