Перегной
Шрифт:
– Сколько? Четыре мешка по 100 килограммов?!
– Ну да, не больше.
– И все? – Толян разволновался, забегал от камня к машине и обратно, смешно тряся волосатым пузом. Оно нависало над ремнем и выбивалось из-под рубашки. Он, со своим пузом, раскрасневшийся и пыхтящий был сейчас точь-в-точь перевоплотившися в человека жирный кот, застуканный за поеданием хозяйкиной сметаны. Та же паника, затравленность и лихорадочное соображение – куда бы деться.
– А бобышки?
– Какие бобышки?
– Такие тяжелые бобышки.
–
– Да как не знаешь? – Толян подскочил ко мне и с силой рванул за куртку.
– Бобышки где.
– Висеть на крепких руках Толяна, в натянутой на подмышки куртке было больно, а просить отпустить – бессмысленно. Толян обезумел. Я не придумал ничего лучше, чем как-то извернувшись, ткнуть ему зажатой в зубах сигаретой в щеку. От неожиданности он отступился.
Мы сидели, и морщась растирались. Толян тер щеку, а я бока.
– Поможешь погрузить? – спросил он примирительно.
– Нет. Медь не моя, как я чужое грузить буду. Вот если б ты меня подбросил…
– Да не могу я, - глазки Толяна забегали, усы встопорщились, - понимаешь, не могу. Вот на следующей неделе – с нашим удовольствием.
– Толян, я еще куртку свою сверху, в счет проезда кладу.
– Нет, Виктор. Нет. Все. В этот раз не могу. Показывай, давай, где медь.
– Я повел его за вагончик. Там была устроена специальная яма с дощатым настилом. Настил, через ржавую лодочную цепь, перекинутую к намертво вбитой в землю трубе с петлей запирался на чудовищного вида старинный замок.
– Ну и где ключ?
Я сходил в вагончик, в укромное место за ключом.
Толян полез в яму, долго по ней лазил, цокал языком, сокрушался, бормотал, - искал бобышки. Потом вздохнул, подсел, ухватил один мешок и стал поднимать наверх.
– Принимай.
Я принял и потянул. Толян, тужась, толкал снизу. И тут мне в голову пришла мысль как наказать жадного и строптивого засранца. Дождавшись, когда мешок выйдет из ямы, что называется внатяг, когда и Толян держит его на вытянутых руках, подпирая, и я держу уже на уровне груди, я чуть ослабил тягу. Мешок тотчас осел на руки Толяну. Было видно, что руки его мелко подрагивали, на лбу выступила испарина.
– А ведь если я сейчас мешок отпущу, он тебя пожалуй придавит, а, Толян?
– Ты чего.
– Просипел тот испуганно.
Я еще чуть припустил мешок. Толян застонал от напряжения.
– Ты чего, Вить? – повторил он, уже срываясь на шепот.
– А ничего, просто урод ты, Толя! Скажи – я урод. – И я еще чуть–чуть стравил мешок.
– Я… Урод… - выдавил из себя Толян.
– Я стырил нож.
– К…к…ой н…ож?
– Я стырил у Виктора нож!!! – повысил голос я.
– Я. Ст....л у ик…о…а н…ж, - с надсадой, из последних сил выдавил Толян. Я потянул мешок вверх.
Мы сидели на траве и часто дышали. Толяну было совсем тяжело. С волос пот тек струями, а рубашку было – хоть выжимай.
– Нож мой где? – отдышавшись и вставая сказал
– Нож?
– Нету. Дома. Оставил. – Толян говорил, будто выплевывал сквозь тяжелое дыхание слова.
В бардачке машины я своего ножа не нашел. Нашел другой, тоже явно зековской работы, выкидной, с фиксатором, отлично наточенный, с узким лезвием длиной сантиметров 15. Почти стилет.
Через полчаса я уже стаскивал дрожжи, сахар, сигареты да утварь в вагончик. А Толянова машина медленно пылила, поднимаясь на склон, загребая колесами, словно муравей, тянущий непосильную ношу, лапами.
Вечером прибежал взъерошенный Полоскай. Он отдышался и тут же принялся узнавать насчет Толяна. Я рассказал все как было, утаив только наши личные с Толяном разборки.
– А бобышки? – спросил Полоскай.
– Какие бобышки?
Полоскай все понял, и полез зачем-то, не раздеваясь в воду. Побродил по воде вдоль берега, там, где осока подходила вплотную. Вернулся, озадаченный, обратно. Схватил жердь, опять залез в воду и стал разгонять жердью скопившуюся ряску. Потом вылез, сел рядом со мной и закурил.
– Ничего не понимаю, ты бобышки отдавал Толяну?
– Да какие бобышки! Чего вы все с этими бобышками привязались?
– Там, под берегом, бобышки были подтоплены – 10 штук.
– Никаких бобышек я не видел. Ты хоть обьясни, что это такое?
– А где они тогда?
– Да, кто, Полоскай?
– Да бобышки же!
– А я откуда знаю!
– Ты их точно не отдавал Толяну?
– Полоскай, ты хоть парень и хороший, но что-то злить меня начинаешь – я не знаю, что такое бобышки, ни разу не видел их в глаза, и уж тем более не отдавал Толяну.
Полоскай, не докурив, вскочил и умчался также стремительно как и появился.
Вечер, по всему, обещал быть насыщенным. Вскоре объявилась вся честная компания, вместе со Щетиной. Хмуро поздоровавшись они уселись возле костра, а Щетина, вместе с Полоскаем прошли в вагончик. Закончив ревизию они вышли, Щетина на ходу бросил каждому компаньону по пачке «Примы» и тут же полез в воду. Он и Изынты, который вызвался помочь, долго бродили по ней, щупали дно жердью и что-то бормотали. Потом, уже всей компанией, долго лазили по воде, кто с лесиной, кто с жердиной, а кто с вилами. Промерили, по участкам, как сквозь сито просеяли, все прибрежное дно.
– Где бобышки – вернувшись, сурово подступился ко мне Щетина.
Я только пожал плечами.
Где бобышки – Щетина, внезапно разъярившись, вырвал у меня из рук недоструганную ложку.
Я вскочил. Повскакивали и мужики.
– Ты чего?
– Бобышки, твою мать, где?
– Ты это, давай свою мать вспоминай, а мою не трожь – спокойно ответил я.
– И вообще, стой, где стоишь, а не то споткнешься еще, оцарапаешься о мой ножик.
Щетина яростно сверкал белками глаз, выразительно выделявшихся на загорелом и небритом лице.