Перегной
Шрифт:
– Да вот, решил, - стараясь не выдавать досады заговорил я, - пора бы исследовать мне окрестности.
– Обожди малёхо, успеют они, окрестности-от.
Я молчал. Молчал не от того что не знал что сказать, а выжидал паузу.
– Вот сделал я, дело, Витенька, по всему угодное, правильное дело. Тебя спас и выходил. Не бросил, не покинул, другим людям не отдал, а пригрел у себя и за жизнь твою боролся. Не только уходом одним и заботою, но душою своею денно и нощно за тебя радел.
– Я благодарен вам по гроб и никогда доброты вашей не забуду. Честно.
–
Федос утер рукавом глаза, как будто смахнул набежавшие слезы, и продолжил:
И одно только меня тревожило – не была моя радость чистою аки слеза, что катиться из глаз не с горя, но от сиянья света. Мешалась грусть с радостью моею. Отчего же я грустил, Витенька, глядя как ты выздоравливаешь, как ты поправляешься? Оттого, милый ты мой свет, что знал я, твердо знал – я спас жизнь, я спас человека! Но какова эта жизнь была до спасения и какова она будет после – того мне ведать не дано. Ибо жизнью управляет душа, а что за душа у болящего путника – до сих пор для меня потемки. Есть ли она вообще, какова она, к чему она стремится – вот крайний для меня, Витенька, вопрос.
Мне конечно вспоминались, и вспоминались не раз, слышанные мною в бреду странные разговоры Федоса с кем-то, об антихристе, о спасении, о каких-то странных знаках. Да и обмолвка Толяна-Мироеда о староверах тоже многое проясняла.
Очевидно я находился на постое у какой-то раскольничьей секты. Что это за секта, пока было не ясно. Прямой угрозы от нее не наблюдалось, и хотя мне был заказан путь как в дом Федоса, так и на его двор, из этого не следовало делать поспешных выводов. Мало ли какие обычаи у людей, мало ли какие правила. В чужой монастырь со своим уставом не ходят и нечего набивать себе шишки, подтверждая эту прописную истину. В конце концов живут же люди, и не "хужее" других живут.
Вот и пусть живут. Настораживают только приемчики эти Федосовы, так ведь настораживают же, значит выявлены. А коли выявлены, значит можно им противостоять. Поэтому я спокойно улыбнулся Федосу, и ответил:
– Душа-то поди у каждой твари божьей есть, коли бог её создал.
– Так, оно, так Витенька – согласно закивал Федос, - только ведь в кажну тварь бог её влил, да не у каждой твари выпил.
– Это почему же?
– А замутилась! А у кого и вовсе спеклась, да в головешки тлеющие обратилась. Нету света в ей, в душе-от! Бог её и не видит. А антихристу того только и подавай! Ему питье-от нечистое баще любых медов.
– А как узнать – светла или нет душа?
– Дак сам не всегда и узнаешь. Коли не чувствуешь в себе силы, коли истины не чувствуешь – нем будет разум, аки бессловесный скот. Добрый пастырь нужен сему скоту, дабы разум с душой выпасти, взрастить и истиною его осиять. Ибо еще Исус сказал Петру - паси овец моих. С тех пор всякой душе нужен пастырь, под заботами чьими и радением мог бы разжечься в душе огонь осиянный, дабы через
***
Дело было ясное. Дедок решил меня уболтать в свою секту. Я конечно был благодарен своему спасителю, но плата казалась слишком уж большою. Он меня, в конце концов, не на полдороги подобрал, не из лап хищного зверя вырвал, не развеял осиянной дланью надо мною сгущающиеся тучи. А выдернул он меня из под тяжеленного мешка, который я ему пер на своем горбу. Причем пер с пробитой головой и размолоченным побоями телом. Там если что и сияло, так это не святость его местночтимая, а моя наливающаяся фингалами рожа.
Этот Федос, он пальцем к мешкам не прикоснулся, не помог, стоял – руководил. И не мог не видеть, что «Путник-Витенька» так в пути изнахрачен, что ему не только мешки таскать, а и языком чесать тяжело.
Уж на то пошло, кому и должен быть я благодарен, так это Толяну-Мироеду, за то что подобрал меня и подвез. Я по его просьбе, в благодарность мешки-то и потащил.
Нет, оно конечно ситуация двойственная. Вроде как Федос меня и ни о чем не просил, я сам пришел, ему под ноги рухнул и он меня выходил, а с другой стороны – цену за лечение он мне назначает неподъёмную. Почему бы не постараться мне эту цену сбить? Хотя бы рассрочку платежей выторговать.
Так думал я, но Федосу сказал другое: «Да разве не подвиг, не подарок уже – жизнь человеку спасти»?
– Так оно, так Витенька, - затряс бородой Федос, - только что она жизнь, без души-от? Разве ж без души жизнь? Мало жизнь спасти, душу человеческую спасти – вот самый подвиг.
На это возразить мне старику было нечего. Нет, конечно было у меня мнение, что о душе своей я сам позабочусь, да вот высказать его старику и не обидеть его не представлялось мне возможным. Слишком бы это отдавало посылом на три буквы.
– Может вам помощь нужна какая? – решил сменить я тему, - Помочь чего, дрова нарубить, воды наносить, по хозяйству там?
Федос все понял, усмехнулся горько: «Без тебя с хозяйством управлюсь как ино. Живи уж, помощник». После чего развернулся, погладил ладонью шершавую доску изгороди и побрел, ссутулившись, во двор.
Я же, чувствуя свою вину перед стариком, коря себя почем свет за грубый разговор с ним, медленно двинул к пруду.
– Виктор.
– Услышал я его голос.
– Да.
– Обернулся я с готовностью, веря что можно найти слова, можно все объяснить, можно все поправить.
– Живи, как живешь, Виктор. Не судья я тебе. Но помни - душа, она не может, как ты, без охраны по свету шарашиться, душа она пугливая, её сберегать надо. Ежедневно и ежечасно.
– Хорошо, дядя Федос. Спасибо. Спасибо и здоровья вам на долгие годы.
– И тебе не болеть.
– Вы уж извините... Не судите строго.
– Не судья я тебе, сказал уже. Не судья, но и не заступник. Крова у меня отныне не ищи. Баньку-от я порушить решил...
Федос развернулся и пошел во двор. Шел он не горбясь, как человек принявший важное решение.