Перегной
Шрифт:
– За здоровье, что ли?
4.
Сидя у стены я щурился на заходящее за гору солнце. Было мне хорошо и жилось в этот час вольготно. Кружка с самогоном стояла на земле, зубы медленно пережевывали перышко лука, а надо мною, куда-то в вечную каторгу уныло плелись облака.
Облака плыли надо мной, а передо-мной плыли картинки из спрессованных вразнобой последних дней и недель. Они просто плыли. Выплывали из ниоткуда и уплывали в никуда, не оставляя за собой никаких эмоций, чувств, ощущений. Когда они пропадали, передо мною плыла прибрежная
Я уже мало что понимал, да и чувства притупились. Все-таки алкоголь должен был победить, а уж алкоголь в такой брутальной форме как самогон и подавно. И потому, когда меня наконец растряс за плечо Щетина я только обвел его не сфокусированным взглядом и снова начал погружаться в прострацию.
– Слышь, это, слышь, эка тебя разморило, а Толяна-то ты пошто искал? С медью-то што делать будем.
– С медью-то, - усиленно соображая, про какую медь мне говорят, спросил я, - да что хотите, то и делайте. Нахрена мне ваша медь?
Такая постановка вопроса видима обрадовала Щетину и его приятелей. Он отошел, переговорил о чем-то с ними, потом опять затряс меня за плечо.
– Дык это, не понял я, а Толян-то тебе зачем. Кто ты такой вообще, людям интересно?
– Я то? Я то кто такой? Витька я. А Толян мою куртку увез. Куртка у него моя.
Выдавив из себя, буквально по капле, через отказывающиеся уже шевелиться губы эту иформацию я совсем ослаб и поплохел. Качнулась вдруг земля, вся в окурках и щепках, и неожиданно мягко подстелилась мне под голову долгожданной подушкой.
***
В помещении пахло смолой, копотью, свежей травой и рыболовными снастями. Я лежал на дощатом ложе и бестолково пялился на сочащийся солнечный свет – густой и упругий, как хорошо сваренный домашний кисель. Поначалу я решил, что нахожусь в Федосовской баньке, но глупая эта мысль почти сразу-же меня покинула. Покинула не потому, что была неверной, а потому, что её вытеснила примитивная похмельная боль.
– А я те грю, закусывай, Витька. А ты только кружкой булькаешь.
– Едва только я выбрался на свет, как долговязый парень в грязном бушлате с короткими рукавами тут же затараторил как сорока. Я молчал беспомощно щурясь и силился вспомнить.
– С ведра-то ты ловко слетел, - продолжил парень, - даже не заметил никто. Сидел себе у стеночки, щурился, потом смотрим, ты уже на земле храпишь. Перенесли тебя.
– Полоскай? – неуверенно спросил я.
– Ну даешь, аж память отшибло! – искренне восхитился мной Полоскай, - чтоб я так пил! Сто грамм – и норма. Экономия! Полоскай конечно, кто же еще.
Он протянул мне пачку «примы», я взял, заметно трясущейся рукой, сигарету и закурил.
– А знатно ты нас вчера осадил, с медью-то. Мы уж думали может какой начальник к нам в глушь заехал.
В скором времени, когда боль из головы смело ураганом похмельного «писярика», к месту заетого свежей ухой из рыбной мелюзги, я уже многое выяснил. Например, что Толян бывает в деревне наездами, раз в две-три недели, а то и реже. Он забирает у мужиков добытую ими медь, а в счет неё завозит "кой-какой" товар. Ждать его, по подсчетам Полоская, нужно дня через три, не ранее,
На мой вопрос что это за община, Полоскай только ухмыльнулся и, как-то странно ответил, что там, де, "души спасают". И что, дескать, это все одна болтовня. Когда я поинтересовался, почему же Полоскай не хочет свою душу спасти, полоскай ответил что, де, у него еще "шарики за ролики не зашли" и что "больно там всё мудрено".
Подошли еще мужики. Одного я уже знал, это был Щетина. Второй, дюжий мужик, сразу же сунул мне ладонь и вместо имени сказал откуда он: Из Инты.
– А я из Прёта, Виктор - представился я.
– Угу. Що там Москва, стоит?
– Да я не в курсе, стоит вроде бы. Я ж из Прёта.
– Ну а я що говорю - с характерным малороссийским говором сказал Интинец.
– Значит стоит, матушка. Как там, на Москве, бабы есть? Вот такие есть? – Интинец, как хвастливый рыболов развел руки широко в стороны. – Эх, - не дожидаясь ответа промолвил он щурясь, - мне бы щяс туда… Що, правда вот такие?! Прям вот такие? Не хонишь?
Повисло молчание. Интинец осмысливал невероятный факт наличия «на Москве» "вот таких баб", а я пытался сопоставить его малорусский говор с Северным городом.
– А вы правда Из Инты? Я просто в армии там недалеко служил.
– Що?
– Не понял малоросс.
– Я говорю, я рядом с Интой в армии служил…
– Да не, ты не понял, парень, - засмеялся Щетина, - Изынты, это у него прозвище такое... Тут вот про тебя народ интересуется....
Под вынутую откуда то из под вагончика самогонную заначку я поведал наспех придуманную историю о том, что я фотограф-натуралист, путешествовал по Штыринским просторам, снимал натуру, природу, но нарвался на злых людей, которые меня сильно поколотили, ограбили, отняли аппаратуру, и хотели погубить, но я спасся бегством. Толян подобрал меня по дороге и привез сюда. Зачем – непонятно, я дорогой от побоев был очень плох, а по приезде и вовсе занемог. Потому Толян меня и определил на постой к Федосу. Поведал я и о том, что этот странный человек, Федос, меня выходил, а после пытался то-ли душу спасти, обратив в свою веру, то ли как-то по-хитрому использовать, я так его намерений до конца и не понял.
Собутыльники меня внимательно выслушали, изредко похмыкивая по ходу повествования, и дослушав до конца, разливая по кружкам самогон, резюмировали устами Щетины:
– В общем, это… Я поначалу так и думал, что ты Федосов пришелец, в деревне были слухи, чего не болтали только, да ты вчера больно борзо на нас попер, мы и это, стушевались малёхо. Федос этот, если чё, пройдоха еще хуже Толяна, но это так, к тебе не относится. На, держи кружку.
Так началось мое житье в избушке-вагончике на берегу пруда. Мужики, недолго думая, сообща рассудили, что коли Федос меня выгнал и я прибился к ним, то и «хрен с тобой, живи. Много не съешь, не выпьешь, а нам хоть развлечение – человек новый, городской, поди-ко с образованием, хоть расскажешь что в мире деется. А как Толян приедет, так и отправим тебя далее».