Перегной
Шрифт:
– Тебя хто сюда звал, Кочуманиха - опять раздался мужской голос.
– Никто не звал, я сама пришла, как счастье.
– Ворожили?
– Да ты што, батюшко. Разве ж можно. Со скиту у меня с взапрошлого лета мази остались кое-каки, снадобья, дак я и принесла...
– Принесла. Воняет на всю баню ворожбой. Вот и копыта конская здесь, кора тополевая. Чесночиной воняет... Еще скажи не ворожили.
– Ну, ворожба не ворожба, а молитвы читали.
– Это каки молитвы ты, антихристова дщерь, читала?
– Каки-каки, - дразнился бабий голос со все нарастающими нотками сварливости, -
– Сила. Сила в истинных молитвах. Над болящим надо молитву Святому Духу читать. А ваша брехня это не молитвы, а волхование...
– Ну, - вскинулся бабий голос, - не знаю. Ты конешно мужик головастый, а токо путник от уж два разу сегодни мяргнул. Не по твоим молитвам, а по моему волхованию.
– Ну, че это ты такое говоришь-от?
Голос явно был знакомым. Подкатывало к горлу воспоминание моего знакомства с ним. Что-то вязкое и липкое подкатывало к горлу. И когда я вспомнил как зовут этого мужика, когда в голове у меня мелькнуло "Федос", мне будто бы придавило спину тяжелым мучным мешком. Я закашлялся и вместе с кашлем из горла у меня брызнула тягучая и кислая кровь.
В помещении поднялась паника, а я опять ушел во тьму.
* * *
Пятна наплыли неожиданно и были до того яркими что причиняли мне боль. Боль была еще одним чувством, которое я начал испытывать. Боль била меня в глаза, заполняла их, вихрем проносилась изнутри по стенкам глазных яблок, грозя их расширить за пределы и разорвать, и уносилась внутрь черепной коробки. Там, на затылке, сходились в одну точку два направления. Два луча боли, из правого и левого глаза, сходились в один клин, который пронизывал череп, пробивал затылок и гвоздил, прибивал мою голову к жесткому ложу.
– Мается антихрист-от. – Услышал я тот же мужской голос, - крепко видать бес в ём сидит.
– Почто же бес, батюшка Федос, почто же антихрист?
– А ино как? Антихрист и есть! Иначе держали бы его в бане? Опоганит избу-от.
– В бане-от, поди, черт водится, батюшка? Негоже поди в бане его выхаживать?
– Кто это тебе мерзоту-от такую сказал, окаянная? Черт в душе твоей водится, оттого ты и колобродишь. Сказано нам в вере нашей – везде антихрист, везде! Все ядом и гнилью его пропитано. И в бане и в овине, и в воздухе и в соломинке и в травинке, в птахе любой антихристово. Все в смраде. А бани эти, с чертом, гадания да колядования – суть поганское суеверие. Сколь годов тя учу, а все ты какая-то поперешная. Вроде держишь веру нашу, а от неё к бесовскому умыкаешся. Гли у меня, покоище змеиное, дьяволов увет – уморю тя в бдениях, помыслы те из тя исторгну. Везде единый антихрист ныне, везде царствие его! А мы, борящие люди исторгаем его из себя, боремся, разумеешь, поганка ты этакая?
– Разумею, батюшка.
– То и разумей! Вот, послан нам во испытание путник этот. Коли выходим, баню-от сносить придется, да новую строить.
– Не пойму я мудрености твоей батюшка, не светла я супротив тебя помыслами -выхаживаем мы антихриста тогда почто?
– Ну, разумей! – терпеливо разъяснял голос.
– Знак это нам, знак! Путник к нам пришел с ношею своею, антихристом взваленной. Водили его бесы, водили, да к
– А ежели не обратится он, батюшка Федос? Ежели отринет?
– Того я не мыслю! – властно оборвал голос рассуждения, - и на тебя наложу епитимью за мысленную крамолу! Путник встанет и рассудим! Знак я в ём вижу и знак тот добрый есть.
Боль меж тем давила и давила меня, и вкупе со странным диалогом начинала разрушать мое зарождающее сознание. Я, для себя самого неожиданно, вдруг издал стон – первый собственный звук со времени моего погружения во мрак.
3.
Хорошо все же сидеть на солнышке. Который день сижу и хотя бы тучка на небе появилась, хотя бы облачко. Нет, светит солнце, но не печет, не жарит, а ласково так греет. Теплый ветерок обдувает меня – все одно что в первые весенние денечки. Весной, в такую пору, бывает, вывалишься на улицу – все как всегда: снег тает, ручьи бегут и вдруг как даст тебе по мозгам резкий шум проезжающей по луже машины. Вдруг омоет лицо тугая струя теплого ветра и тотчас обмякнет, обтечет словно шаловливая девчонка метнет в лицо скомканный шелковый платок.
И вроде и до этого был ты жив и здоров, а вот нахлынет – и как после тяжкой, в бреду, болезни. Как какой-то тяжелый приступ прошла зима, как чахлость и болезненность. И понимаешь – перелом, перешибла все-таки тонкая плеть весны толстенный, несломимый казалось, зимний обух. Наперло и накатило. Все, теперь уже возврата нет.
И у меня вот уже который день похожие чувства. Одна разница – лето на дворе, да болезнь не мнимая, а самая что ни на есть настоящая. И она несется от меня скачками прочь. Хожу я пока плохо, по стеночке, медленно, но хожу. Вот уже и за плетень выполз, сижу, щурусь на полене как кот. А до этого по двору два дня передвигался – от баньки до уборной и опять к баньке. Интересно бы теперь узнать – кому приютом и лечением обязан. Ну да ничего, окрепну-узнаю.
– Наслаждаешься? – елейный голос прозвучал сзади как из ниоткуда, шагов за спиной я не слышал.
– Да, греюсь вот на солнышке – ответил я, разворачиваясь к старику имя которого, как я знал, было Федос.
– Здоровьем ты уже вроде как окреп - полувопросительно, полуутвердительно сказал дед.
– Да, спасибо вам, уже намного лучше. Так и не пойму, что со мной тогда случилось.
– А и понимать нечего. Некоторые вещи они не для понимания, а для принимания. Они просто есть, эти вещи-от.
– Что-то я вас не пойму?
– Не поймешь, так прими.
Старик говорил какими-то мудреными загадками и я его не понимал. Толи по телесной немощи, то ли по душевной слабости.
– Звать-то тебя как, путник?
– Виктором вроде раньше звали.
– И документы поди есть?
– Чего нет, того нет. – Ответил я честно.
– Потерял где что ли?
– Да нет, не потерял. Просто нету.
– А и ладно. У меня вот тожа нету. Да и ни у кого нету. Нашто оне. В их печать антихристова.