Перегной
Шрифт:
Но тут и обычных людей полно. С пол села наверное. Ну к ним, как к смраду, староверы притерпелись, а ты чужой, так что по первости молчи, по сторонам в открытую не пялься. И не дерзи. Они того не любят. Ты – чужак. – наставлял меня «мироед».
– А ты не чужак, тоже ведь поди пришлый?
– Я-то? Я из этого села родом. Только рано отсюда уехал. Эх, да чего там! – с какой-то непонятной горечью протянул водила. В общем ты понял, тихо себя веди.
Странный дядечка, думал я про себя, сначала чуть не убил, потом сменил гнев на милость. Теперь вот староверами запугивает, смотреть на них не позволяет. Как-то сложно все...
–
Тут явился хозяин. Мироед, потирая руки и вывалился из кабины на улицу.
Любопытство распирало меня, и несмотря на запрет я косился на мироедова собеседника. Издалека – мужик как мужик, крестьянского вида: лысина, рубаха, штаны. Прямая широкая спина, во всем облике присутствует эдакая кряжистость, основательность и чисто крестьянская хитрожопость.
Мироед переговорил о чем-то со стариком и они оба пошли к машине. Я все также, повинуясь инструкциям, сидел в кабине, курил и старался не казать носа.
Наконец водила замахал мне руками, мол выходи. Я с готовностью последовал его призыву, ибо ноги от долгого сидения у меня затекли, а зад и вовсе превратился в суповой набор из костей. Каждая кость терлась о другую и терзала жидкую плоть.
Едва я ступил на землю, как боль в ноге дала о себе знать. Я скривился, но грозный окрик бородача привел меня в чувство:
– Срамную пыхалку-от, свою, выкинь, тебе говорю, антихрист. Чай к людям идешь, а не к чертям в преисподнюю, чтоб табачиной аки серой дьявольской вонять.
Я стушевался, а суровый бородач без перехода переключился на мироеда:
– Онотолий, ты кого это привез?
– Путник ко мне прибился, дядя Федос. Пристал – банный лист чисто.
– А сюда пошто его привез? Или мало у нас своих антихристов?
– А куда его везти. Он, говорит, бежит.
– Ну, бежит? От кого же это он бежит-от?
– А от себя, говорит, бежит, от себя бежит, сам себя догоняет.
Бородач нахмурился, и стоял, задумавшись, весь смурый и мрачный теребя в ладони бороду.
Ладно, путник, - наконец изрек он, коли прибился, так помоги-ко разгрузить машину-от. А я пока подумаю, может ты на что и годный.
Толян уже откидывал борт и собирался лезть в кузов. Меня конечно несколько удивили слова про мою "годность", как-то это попахивало невольничьим рынком, что ли, но делать нечего, надо было помочь.
– Да погоди-ко. Руки-то свои срамные, табачищем вонючие, вымыть надо. Не антихристов ведь груз таскать будешь. Эй, там, ковш несите с водою. Да не из дому берите, чего поганить–от, а в сарае есть ржавый, в его воды налей из кадки огородной и неси скорее.
Вскоре молодая девушка с убранными в платок волосами, потупив взор и опустив голову, смотря себе под ноги принесла ковш с водой. Я протянул руки, но странный дед сердито вырвал у неё из рук ковш.
– Сам полью. В избу ступай.
Пока я мыл руки, лицо и шею, странный дедок с прямотою военкомовского врача комментировал мой внешний вид и облик. Его не устроила моя худоба, мой болезненный вид и мои травмы. Но в конце концов, он, с поистине фельдфебельской искренностью
А в кузове уже вовсю хозяйничал Толян. Его мокрые кудряхи налипли на лоб, усы топорщились, а чуть раскосые глаза сверкали. Он деловито двигал какие-то мешки и ящики, одни подтаскивал к открытому борту, другие наоборот, толкал вглубь кузова, туда где был мрак и трудно было что-то разглядеть. Он озабоченно сновал по кузову и в наслоениях нагретого воздуха, перемешавшегося со странной белесой пылью его движения скрадывались, как бы обретали некую пластику, будто бы выполнял он комплекс боевых упражнений из какой-то китайской борьбы. Все это казалось бредом, но вся жизнь моя состояла в последнее время из бреда, поэтому я уже ничему не удивлялся.
– Ну что, подставляй спину, - скомандовал Мироед, - нагружу на тебя поклажу. Куда тащить, дядя Федос покажет.
Я повернулся спиной и тотчас её придавило неслабым весом. Край мешка больно тюкнулся в шею сзади и там тотчас стала набрякать ссадина. Я кое-как устоял на ногах, землю подо мной качнуло пару раз из стороны в сторону, но постепенно она выровнялась. Я поправил на спине мешок, и пригибаясь под его тяжестью медленно пошел в обход машины.
Смотреть по сторонам было неудобно, мешок давил на плечи, пригибал голову. Я шел, покачиваясь и видел только траву под собой, да тропинку метра на три впереди. Проходя мимо обутых в сапоги ног странного деда услыхал: Ишь, по всему видать к тяжестям непривычный. Ну тащи себе потихоньку прямо до рогожки-от расстеленной. На нее и сваливай. Да смотри не встань на рогожку. Копытом-от своим обутым не скверни холстину.
Я шел и шел. Груз мешка давил меня к земле все больше и больше, а дороге до расстеленной рогожи, казалось нет конца и края. Все мои раны ныли и голова звенела как печной чугунок. Внутри этого чугунка плескались теплые, отвратные помои. Тошнота подступала к горлу и когда наконец показался край рогожи, я из последних сил свалил на него мешок, распрямился, глянул вверх, но увидел лишь мелькнувшую, как неуместный здесь в деревне дамский шарфик, синюю полоску неба. Потом я завертелся внутри огромного, из гигантских цветных стекол калейдоскопа выпал из него, и полетел-полетел в бездонную и беспросветную тьму.
Тонкая нить сознания, как леска в руках невидимого и неведомого удильщика не отпускала меня и была пусть и тонкой, но необычайно прочной. Как не кувыркался я во время своего бесконечного, по тьме, полета, но все же сознание удерживало меня и напоминало о себе. Напоминало не всегда, а тогда только, когда я совершал, скользя во тьме, резкие движения. Незримая нить тут же напоминала о нашей связи и я начинал чувствовать.
Нет, тьма вокруг меня не пропадала, не рассеивалась и даже ни чуточку не ослабевала, но в этой беззвучной тьме вдруг начинал появляться какой-то плотный, глухой, давящий шум, какой бывает в ушах при резком наборе или снижении высоты самолетом. Присутствие этого шума и позволяло себя ощущать и чувствовать. Я не мыслил конечно, мыслей во мне никаких не было, но ощущение шума подсказывало, что в полете я буду находиться не вечно, что кроме состояние полета будут еще и другие состояния. Это ощущение-шум появлялось сначала изредка, очень ненадолго, потом чаще и чаще и длилось дольше. Я ослабевал от этих новых ощущений, они вдруг прерывались и меня опять настигало состояние безмолвного падения.