Партия в преферанс

Моспан Татьяна Викторовна

Засыпая, Вадим подумал о том, что увидеть змею перед серьезным делом плохая примета. Тьфу! Он сплюнул. Суеверным становится, как Колька Першин.

Глава 20

— Сынок, за водичкой не сходишь? — Бабка Матрена поставила перед Николаем два ведра. — Да полные не набирай, идти неловко.

Он уже спускался с крыльца, как она снова окликнула его.

— Петровна давеча говорила, у Глафиры Гришка пропал. С вечера, как ушел за гусями, так и нет его. Она всю деревню обегала, обкричала, будто в воду канул.

У Николая

перехватило дыхание. Вчера он видел Гришку на пруду. Тот, заметив его, кинулся бежать.

— Гуси одни домой пришли, — продолжала Матрена. — Прямо беда. Глафира не знает, что и думать. Беспокойный он был последнее время. Мычит, руками размахивает, а то ещё сядет на крыльцо, руками голову обхватит и ну плакать. Сама видела, жалко его.

— Может, испугался чего?

— Что ему, убогому бояться! Полнолуние сейчас, вот и куролесит.

— А раньше он никогда не убегал?

— Как же, убегал. Только к ночи всегда возвращался. Случая такого не было, чтобы дома не ночевал. Не случилось бы чего…

Николай, шагая с пустыми ведрами, думал о Гришке. Что его так сильно растревожило? Почему испугался и убежал вчера, почему домой не явился?..

Он замедлил шаг. Неожиданная мысль пришла в голову. Всерьез никогда не задумывался над тем, кто на него напал тогда, в детстве. Доронькин уверял, что это проделки Мишки Шатуна. А почему он поверил Доронькину? «Ясное дело», твердил он. Но так ли это? За что Шатуну его по голове шарашить? Мужик он чудаковатый, но не дурак. Пацанов всегда гонял. Те тоже в долгу не оставались и вредили пастуху по мере сил. Однажды пастушью плетку на вяз закинули, и Мишка, пугая грачей и матерясь на всю деревню, лазил за ней. Без плетки какой он пастух? Смех один. В другой раз сыпанули от души соли в фляжку с чаем. Словом, вражда была нешуточная. Шатун в отместку мог крапивы в штаны наложить, но до серьезного вредительства дело не доходило.

Впрочем, какое сейчас это имеет значение, кто на него напал тогда? Николай даже остановился.

Имеет! В том-то все и дело… Странно, что такая простая мысль не приходила в голову раньше. А если на него напал Гришка?

Он замотал головой. Этого не может быть! Не было тогда Гришки в Ежовке, потому что Пимен уже год, как умер.

Подожди, подожди, Николай морщил лоб, пытаясь уловить ускользающую от него мысль. У кого была причина остановить забравшегося на усадьбу пацана? У Гришки! Ему точно не понравилось, что возле дома роются. Правда, были ещё Маня и Полина… Ну, нет, отмахнулся он. Маня мухи не обидит, она часто приходила к бабушке, пила чай и всегда улыбалась, когда видела его. Она и здесь, в Степаниках его узнала и не испугалась.

Мысли путались в голове. Еще была Полина, на которую, как говорили, «накатывало». Но Полина давно умерла, а кто-то недавно опять напал на него…

Он подошел к колодцу. Сруб был старый, и колодезное ведро, не раз латанное, протекало, струйка воды била фонтанчиком сбоку. Пока наполнил свои ведра, измучился.

— Ты за дужку-то не так держи, а то, вишь, уже и обувку промочил. Давай помогу.

Николай, занятый делом, не заметил, откуда появился этот седой старикашка.

— Спасибо, я сам, — поблагодарил

он.

Старик продолжал разглядывать его, словно диковину увидал.

— Слышу, у Матренихи гости, — заговорил он. — Какие гости, дай, думаю, посмотрю. А это вона кто… Из Першиных будешь.

— Да, — удивился Николай.

— На Федьку малость похож. Как звать тебя, я забыл…

— Николай.

— Точно, Колька, — почему-то обрадовался старик. — А меня ты не признаешь?

Николай вглядывался в лицо, изрезанное морщинами. Оно смутно напоминало кого-то из ежовских. В одной руке дед держал пустое ведро, в другой увесистую палку, на которую опирался при ходьбе.

— Ну, ексель-моксель, — по-бабьи всплеснул руками старик.

И Першин мгновенно узнал его по этой поговорке.

— Мишка Шатун! — вырвалось у него.

— Он самый и есть.

Николай во все глаза смотрел на старика и молчал.

— Чего маешься, — понял его Шатун и, хитро подмигнув, сказал: — Ты тот самый Колька, который к Пимену на усадьбу лазил.

— Да, — у Першина от волнения пропал голос.

— Вот что я тебе, парень, скажу, — начал Шатун. — Я ведь все помню, все… На меня тогда пальцем указывали, что я, мол, на тебя напал на Выселках. Брешут! Это Гришки дурака работа, он тебя подкараулил.

— Но он тогда… — Николай запнулся, — в сумасшедшем доме сидел.

— Сидел, — закивал головой Шатун. — После того, как батька умер, Маньку с Полиной Глафира забрала, а Гришку в «дурку» сунули. Совсем того… — Он выразительно покрутил пальцем у виска. — Только он оттуда убег. Он и при батьке сбегал. Пешком из города приходил.

— А откуда вы знаете, что он в тот раз сбежал?

— Да сам его видел! Днем коров пас, ты с пацаненком Доронькиных там лазил. Помнишь, я ещё шуганул вас?

Еще бы не помнить! Сколько раз во сне снилось…

— А вечером, когда коров гнать собрался, смотрю, ещё кто-то шастает. Я думал, что это опять кто-то из пацанов. Подкрался с крапивой, сейчас, думаю, всыплю, чтобы задница горела. Кусты раздвигаю, а там мужик. Далеко, со спины не пойму кто. Я даже испугался. Чужие у нас не ходят. Леший его знает, чего сюда приперся, может, задумал что плохое и скрывается. Почему в деревню не идет? А потом мужик обернулся. Ба, да это же Гришка! Худущий, как жердь, потому и не узнал его. Ну, думаю, от Гришки напасти не будет, он безобидный. Помычит, побегает, а потом его опять изловят. Наутро услыхал, что беда с першинским пацаненком приключилась, с тобой то есть. Собрался к вашим зайти, рассказать, как и что, да мать тебя быстро увезла. Потом, слышу, на меня кивать стали, будто я это тебя…

— И вы никому ничего не сказали?

— Нет, — насупился Шатун. — Меня тоже вроде как за придурка считали. Ну и пусть! Только по голове я тебя не шарашил, вот те крест! — Он быстро перекрестился. — А с Гришки что возьмешь? Они дураки-то — здоровые, ломом не пришибешь. Я давно с палочкой ползаю, а Гришка на своих двоих бегает. — Он неловно наступил на больную ногу и поморщился от боли. — Так что на меня, парень, ты плохого не думай.

Шатун наполнил ведро водой и, махнув рукой, зашагал по дорожке, опираясь на костыль.