Партия в преферанс

Моспан Татьяна Викторовна

Вера пожала плечами и пошла переодеваться.

Степанов стоял на крыльце и злился. Похоже, придется искать другого подозреваемого, а так все хорошо складывалось… Убитый — москвич, этот гусь тоже из столицы. Ясное дело, прикатили сюда отношения выяснять. Правда, Доронькин тоже утром появился…

Так, так, следователь барабанил пальцами по перилам, его взгляд упал на яблоню, усыпанную плодами. Действительно, урожай у бабки великолепный, а у его тещи ни хрена в этом году не уродилось, тля цветки пожрала. Теща только

строит из себя знающего садовода, как же, Тимирязевскую сельскохозяйственную академию закончила. Опрыскала все какой-то дрянью, последние завязи, те, что тля сожрать не успела, отвалились. Учит всех жить, а на деле неграмотная бабка лучше ученой дамы во всем разбирается.

Степанов вздохнул. С этим Доронькиным тоже ещё разбираться предстоит. Время смерти Шигина пока точно не выяснено, экспертиза нужна. А при желании этот вежливый автомобилист вполне мог оставить в укромном местечке машину, встретиться с Шигиным на Выселках, и… Правда, он утверждает, что гаишник его на Можайском шоссе засек. Ну, это ещё проверить надо, сказать что хочешь можно.

На крыльце появилась Вера в нарядном платье.

— Вера Владимировна, скажите пожалуйста, — Стапанов замялся, — кем вам приходится Першин.

— Это имеет какое-то отношение к происшедшему?

— Да нет, я так спросил.

— Николай — сын подруги покойной матери и мой хороший знакомый.

— Жених, — уточнил внезапно появившийся Николай.

Вера покраснела, но смолчала.

— Яблочком вот вас хочу своим угостить. — Бабка Матрена, пыхтя, тащила корзину яблок. — Штрихель его, что ль, называют. Вкусные!

— Да не надо, — стал отказываться Степанов.

— Берите, а то бабушка обидится, что не уважили человека. Вон их сколько, целый сад. Дочку угостите.

— Какой там, угостите, — вздохнул следователь. — Домой-то я только к ночи приеду.

Второй сюрприз поджидал Степанова, когда они подошли к машине.

На деревенской улице собралась толпа.

Верховодили всеми Петровна и бабка Дарья, которая пришла к ней в гости.

— Слава те, Господи, — говорила бабка Дарья. — Начальство само к нам пожаловало.

— Что случилось? — остановился Степанов.

— А то и случилось, что жизни никакой от этого паразита нет, — загалдели старухи.

Колька заметил среди них Мишку Шатуна с палочкой, который стоял немного в стороне и с интересом наблюдал за происходящим.

— Ленька Лоскут потворствует ворюгам. То у одного из огорода все повыметут, то у другого, а он хоть бы почесался. Деньги-то, небось, от государства получает, рожу наел.

— У меня нонче урожай лука сняли. В город ездила жаловаться, так разве найдешь на него, окаянного, управу? — громче всех кричала звонким пронзительным голосом бабка Дарья.

— Какой Лоскут? — спросил следователь прокуратуры, обалдевший от криков. Кто это? — обернулся он к Вере.

— Прозвище

местного участкового, — скрывая улыбку, ответила она.

Степанову, впервые заехавшему в это забытое Богом место, выложили все: про украденные перцы, про уведенного и пропитого на месте барашка, про снятую с грядок клубнику, которую «поди-ка ты, вырости», и про многое другое.

— Забор у Ведеркиных кто вырезал и братьям Панкратовым снес? — голосила бабка Дарья. — Дел ни на кого не заводит. Все — иди, да иди… Сам — первый заворуй в поселке.

— Надо, бабы, заявление писать. Главное, чтобы бумага была, — несколько раз повторила Петровна.

— Самогонку с утра до ночи хлещет…

При слове «самогон» мужское население оживилось, но, в целом, старух поддержало.

— Менять пора участкового, а то и прихватить за темные делишки, совсем совесть потерял.

Степанов пообещал разобраться и предложение с заявлением поддержал. Всю дорогу до Родоманова он сидел в машине красный, как рак.

— Доконали меня ваши старухи, — пожаловался он и поморщился: — Если подтвердится все, о чем они говорили, то… — Следователь покачал головой. — Скверно!

Когда Николай, подписав свои показания, вышел из общественного пункта милиции, который находился в одноэтажном облупленном флигельке, рядом с новым зданием поселковой администрации, он наткнулся на Доронькина.

— Славик?

Доронькин изобразил на лице удивление и приветливую улыбку:

— О-о, какие люди, а я и не знал, — начал было он, но Николай прервал его.

— Отойдем, поговорить надо.

Они сели на давно не крашенную лавку, стоявшую неподалеку от флигеля.

— Тебе Шигин говорил про икону? — без предисловия начал Першин.

— Какую икону?

— Не дури.

— Не понимаю, о чем речь, — нагло прищурился Славик и положил ногу на ногу.

— Номер не пройдет, — спокойно сказал Колька.

— Какой номер?

— Еще раз повторяю, не дури и не хами. Ты думаешь, чем больше хамишь, тем больше с тобой считаются.

— Какая икона? — повысил голос Доронькин и оглянулся.

— Николая Угодника, которую по твоей наводке выкрала Ленка Мартынова.

— Ну, знаешь ли, не вешай на меня всех собак. С Мартыновой сам разбирайся. — Славик хотел произнести эти слова спокойно, но его лицо перекосило от злобы.

— Вижу, ты меня понял, тем лучше.

— Не видал я в глаза никакой иконы! — заорал Доронькин.

Першин вздохнул и поднялся.

— В общем так, приятель, не вернешь Угодника, несу заявление в милицию.

— Испугал! — хмыкнул Славик, пытаясь переломить ситуацию. — Иди хоть в прокуратуру.

— Прокуратура смертью Шигина занимается.

— Вот именно! Меня здесь не было, не знаю, что вы не поделили. — Его бегающие глаза говорили о том, что он пытается найти выход из сложившегося положения.