Парадиз

Бергман Сара

Он высадил Наташку у подъезда с жизнерадостной вывеской и аляповатыми изображениями противоестественно счастливых блондинок, с развевающимися волосами, ромашками и огромными животами. На крыльцо струйкой тянулись женщины и девушки на разных стадиях беременности. Переваливаясь как гусыни, с трепетной бережностью взволакивающие свои неуклюжие тела по ступеням лаборатории.

Александр развернулся и почувствовал облегчение. В последнее время лучшими часами в его жизни были рабочие и те, когда Наташка бегала в консультацию. Любое время, когда жены не было рядом.

Он

отогнал машину подальше — на пыльную необустроенную парковку, уже пустеющую в этот ранний час. Встать возле лаборатории по утрам было проблемой. Не давало развернуться узкое пересечение дворовых дорог, где поток справа наползал на очередь слева, вклинивался в толкотню, тянущуюся с трассы, вытягивал со стоянки тонкий ручеек и создавал вечную нетерпеливо раздраженную сутолоку.

А сейчас, ко всему прочему, в самом центре непролазного затора выворачивал мигающий проблесковыми маячками реанемобиль, которому перегородил дорогу роскошно блестящий свежей краской белый «Опель».

За рулем его была дама — явно из тех, кому машину дарят вместе с правами.

Она пыталась сдать назад: не замечая того, метя прямо в крыло припаркованного «Мерса». И Александр, на излете торможения рванув ручник, выскочил из двери:

— Эй! — инстинктивно, как каждый мужик «за рулем», крикнул он: — Стойте! Стойте!

Дамочка испугалась и дала по тормозам.

Блестящий новый «Опель» панически вздрогнул и, боязливо раскорячившись, замер посреди проезда, задним крылом в десяти сантиметрах от лакового бока «Мерса».

Александр, не чинясь, дернул на себя водительскую дверцу.

Перед носом «Опеля» орал и, захлебываясь воем, сигналил реанемобиль, сзади с двух сторон уже напирали длинные вереницы выезжающих из дворов, образовался сутолочный тромб. Машины впереди и сзади смешались, затолкались, замерли в неловких разворотах, из которых, казалось, нет выверта. И надсадно, злорадно подгоняли «Опель» недовольными сигналами, усиливая нерв.

— Выйдете, я отгоню! — рявкнул Дебольский.

Женщина в машине, едва глянув на Александра цепкими черными глазами, не сомневалась ни доли мгновения. Сорвав с руля охватившие его пальцы с длинными лаково блестящими ногтями, отшвырнула ремень безопасности и выскочила из машины. Доверив ее первому попавшемуся незнакомому мужику.

Дебольский с поспешностью прыгнул за руль — машина обдала ни с чем не сравнимым, вызывающим восторг, знакомым каждому водителю запахом нового автомобиля, — резко выкрутил влево, дернул вперед, отходя от «Мерса». Закинул руку на соседнее сиденье, глядя в узкое неудобное стекло, и со свистом, подняв тучу пыли, задом влетел на парковку.

Первым на освободившееся пространство среагировал реанемобиль. Не дав другим опомниться, на правах приоритета потянул вперед, завыванием сирены и взволнованным тремором проблесковых маячков расчищая себе дорогу во дворы.

Александр заглушил «Опель» возле своей «Кии» и вышел.

Хозяйка автомобиля, неторопливо ступая по пыльной площадке острыми шпильками ярко-красных туфель, шла ему навстречу, играя удовлетворенной, одобрительной улыбкой.

За ее спиной, сигналя и обтираясь боками, начала рассасываться пробка.

— Я только сегодня, — без слова благодарности низким с хрипотцой голосом сказала женщина, когда между ними осталась пара метров, — забрала ее из салона. Не хотелось бы поцарапать.

От такого тембра у каждого мужика по спине бегут мурашки и поджимаются яйца. Женщину, говорящую так, невозможно пропустить. Это как стоп-сигнал, как капкан на медведя.

Дамочка говорила спокойно, не спуская с лица выражения легкого высокомерного снисхождения. И губы ее кривились в уверенной, чуть нагловатой усмешке женщины, которой все позволено.

И Александр понял, что успел заметить, как широко она расставила ноги, выходя из машины, когда каблук по-хозяйски чиркнул об асфальт. И подол ее алого с запахом платья разошелся настолько, что он — случайный, незнакомый мужик — увидел, как напряглись худые и сильные, загорелые ляжки.

Поймал себя на мысли, что баба невероятно хороша. Ей, наверное, было около тридцати или чуть меньше — такого рокового типажа дамы часто выглядят старше своего возраста. Высокая — почти с него ростом. Может, чуть излишне худая. Но фигуристая.

И невозможно было оторвать взгляд от огромного треугольного выреза, достающего почти до пояса. Запах ярко-красного платья был застегнут с такой небрежностью, что казалось: одно неловкое движение — и он откроет все тайны мироздания. Яростным магнитом собирая мужские взгляды.

И хотя у таких сухощавых, затренированных в спортзалах женщин грудь — даже если она натуральная — всегда смотрится несколько неестественно. Александр тоже не мог не смотреть. И с трудом перевел взгляд на лицо, сакцентировался на ярких чертах. Которые, раз увидев, уже невозможно стереть из памяти.

Смуглая, черноглазая, с черными бровями и собранными на затылке волосами, она была похожа то ли на гречанку, то ли на грузинку. И флер хамоватой властности только усиливал притягательную эффектность ее внешности.

— Обычно я езжу с шофером, — бархатисто подрагивающим грудным, дергающим за член голосом продолжала она. — Это очень удобно. — А Александр смотрел на ее рот. Слишком — ассиметрично — большой для такого узкого лица, с губами, накрашенными вызывающе-алой сексапильной помадой. — Вы о карьере шофера не задумывались?

То, что говорят такими ртами, не слушают — на них смотрят. Александр сделал над собой усилие, чтобы разобрать последнюю фразу, и расхохотался. Женщина тоже позволила своему шикарному рту растянуться в улыбке, и из недр выреза, из глубины ее груди раздался короткий перекат смеха. Она окинула мужика, с которым разговаривала каким-то профессионально-наметанным взглядом: оценила костюм, рубашку, ботинки и с сожалением цыкнула языком. Губы ее вытянулись вперед: вызывающе, насмешливо, алчно. И в глубине жадного рта пророкотало длинное дребезжащее «т-ц-ц». — А жаль, что не хотите. — И рассмеялась. — Но в любом случае, спасибо, — только тут вспомнила она то, с чего полагалось начать, — я ваша должница.