Парадиз
Шрифт:
Первая волна паники схлынула где-то через неделю. С осознанием, что ребенок как-никак родится только через восемь месяцев. Не так скоро. А следовательно, можно еще закончить ремонт и даже отделать комнату. Ужаться и скопить на предстоящие траты. Особенно, если он начнет брать на разработку методички и сидеть с ними по ночам или, вспомнив фрилансерское прошлое, по выходным подработает на тренинге. К тому же все эти врачи и обследования уютно улеглись в общий «пакет услуг», оказалось, все не так страшно дорого, как мнилось поначалу.
Наташка всем была недовольна — истерическая веселость постепенно сменилась кучей страхов, мнительностью, озабоченностью и беспокойством. По утрам ее без конца тошнило, и Александр просыпался под звуки рвоты, отчего ему самому хотелось сблевать и бежать куда глаза глядят.
Ее все нервировало и выводило из себя. Если он не принимал вечером душ — значит, от него нестерпимо воняло. Если принимал — несло дезодорантом, от которого (от любого) Наташку мучительно тошнило. Умом он понимал, что жена в этом не виновата. Но каждый раз, когда слышал сигнальные звуки и заходил потом в ванную, по которой распространялось зловоние (ведь освежителями тоже пользоваться было нельзя), его охватывало нестерпимое саднящее раздражение.
И Наташка то ли чувствовала это, то ли надумывала. Но сутки напролет ныла и ныла о том, что он ее не любит, не жалеет, не помогает. Что он к ней охладел, что не хочет ребенка, что он ее бросит и завтра уйдет к другой. А она останется одна, с ребенком на руках.
А ему уже действительно хотелось выйти куда угодно, хоть в окно.
— Неужели нельзя этого не есть?! — звенящий, полный неизъяснимого страдания и негодования, голос отдался в стаканах и тарелках, и Наташка мученически сжала виски.
Он ел тушеное мясо, а ее опять тошнило. Тошнило и тошнило.
— Меня мутит, а ты опять это ешь! Ты что, нарочно?! Чтобы мне было плохо?!
Ее мутило от запаха мяса, курицы, супа и томатного сока. Шоколада, апельсинов, кофе. Шпината, колбасы, жимолости. Даже от запаха яиц в скорлупе. И поэтому он — из солидарности — должен был не есть вовсе.
Александр уже в последней стадии раздражения бросил вилку в тарелку. Та упала с громким стуком — слишком громким, вызывающе недовольным, упрекающим, — но он не смог сдержаться. С визгом отодвинул стул и ушел, так и не поев.
По ночам он мучился голодом и неудовлетворенностью (иногда запираясь в туалете). Наташку нельзя было трахать: никогда и нипочем. На любую его попытку звучало испуганное: «Ты что?! А вдруг что-то случится?»
И ничего не оставалось, кроме как смотреть порнуху, злиться и все больше раздражаться на жену за то, что она не приемлет такой простой и естественной вещи как минет.
Но это все еще можно было бы худо-бедно стерпеть, если бы Наташка — умная, рассудительная, начитанная, абсолютно нерелигиозная Наташка — не стала вдруг оглушающе мнительной. По-деревенски суеверной. Боявшейся любого косого взгляда.
Поселив
А вдруг кто сглазит?
На втором месяце в ходе бесконечных обследований в череде врачей и анализов у Наташки выявилась сердечная патология. Порок сердца, о котором до того никто не знал и не беспокоился. Но уж тут все встали на уши. И в середине первого триместра пошли разговоры о кесарево. Полились истерики, крики, слезы, стенания и заламывания рук.
Анализы ездили сдавать каждый день, кроме воскресенья. Выходили в шесть утра: а как же? — ведь нужно успеть занять очередь и не опоздать к восьми. Ведь ей нужно попасть в поток «с тромбоцитами», ведь опоздают — не возьмут! Хотя ничего подобного никто не говорил, и спокойно можно было приехать к восьми — пропустили бы без очереди.
Но Наташка страшно торопилась.
Заспанный, голодный и плохо выбритый, Александр застегнул рубашку — несвежую, потому что жена давно не стирала, ведь от порошка ее тоже тошнило, как и от кондиционера, и от мыла, — и рабочий пиджак.
О том, чтобы позавтракать, не было и речи.
— Ну что ты копаешься? — Наташка, взволнованная и нервная — как всегда перед очередной сдачей анализов, — со сведенными к переносице бровями, металась по коридору: — Мы опоздаем!
Хотя Александр уже давно стоял в дверях. Это она никак не могла собрать все свои анализы (которые там никому не были нужны). А потом еще десять минут возилась, собираясь. Бережно, будто боялась наклоняться, надевала туфли.
И все только для того, чтобы, уже выходя, воскликнуть:
— Ой, меня тошнит! — и метнуться к туалету.
То, что она с вечера ничего не ела, тошноты не отменяло.
Наташка залезла в машину бережно, как больная. Прижимая руку к несуществующему животу. И сразу же побледнела:
— Чем тут пахнет? Тут что, курили? — лицо ее приобрело голубоватый оттенок. — Кого ты в машине возил, что тут такой запах?! — изнемогая от тошноты, простонала она.
Александр молчал. По опыту зная: вот сейчас пройдет две минуты, про выдуманный запах она забудет — придумает что-то новое.
Всю дорогу Наташка говорила про анализы и то и дело проверяла, не забыла ли: а) карту; б) скидочную карту; в) паспорт. Потом еще раз паспорт (на всякий случай). Потом пачку вчерашних анализов (которую все это время держала в руках).
Александр хотел есть. Чувствовал, как ноет желудок, и алкал колбасы (жирной, острой, терпко и ядрено пахнущей специями, стягивающейся к концам аппетитно сморщенными, остро вкусными хвостиками), кофе и спать.
А еще, пожалуй, секса — но об этом даже думать было запрещено.