Орудья мрака
Шрифт:
Пришли сюда и композиторы, доверявшие Александру гравировку и печать своих произведений. Господин Пакстон, приблизившись к Сьюзан, попытался заговорить с ней, но слова застряли у него в горле, и он сумел лишь ненадолго положить руку девочке на плечо, а затем быстро двинулся прочь, обходя надгробия и стуча своей отполированной, поблескивавшей на солнце тростью.
День выдался жарким и мрачным. Повсюду виднелись следы бунта, оставшиеся после вчерашней ночи; пусть улицы и казались тихими, в воздухе разлилось напряжение, делавшее город беспокойным. Прибыв на церковное кладбище, они увидели человека, спавшего в водосточном желобе, так что носильщикам пришлось обходить его. На нем была шляпа, обмотанная подризником, а к своей груди, так, словно в нем заключалась его единственная любовь и отрада, пьяный прижимал оборванный
Сьюзан по-прежнему хранила молчание, однако Грейвс надеялся, что она понемногу начала приходить в себя. Не раздумывая, он протянул ей руку, когда они встречали тело у двери лавки, и она, также не раздумывая, приняла ее. Джонатан держал сестру за другую руку, однако мальчик не сделал бы и шагу, не ощущая присутствия мисс Чейз. Вот так неуклюже и неловко четверка близких усопшего двигалась за гробом по узким улицам города.
Коллективный рассудок сборища уже ответил на все вопросы, касавшиеся смерти Александра, и Грейвс ощущал на себе взгляды людей, рассматривающих его рану в те моменты, когда молодой человек, как полагали скорбящие, не замечал этого. Он раздумывал о том, останется ли у него шрам. Рана оказалась неглубокой, и мисс Чейз со всей осторожностью промывала ее, хотя Грейвс порой сомневался, что лондонская вода имеет хоть что-нибудь общее с чистотой.
У могилы их ждал священник. Солнце даже сейчас стояло высоко, и было заметно, как он страдает от жары. Священнослужитель напудрил щеки, и пот из-под его парика стекал по глубоким впадинам на лице; однако, перед тем как занять свое место у могилы и откашляться, он улыбнулся Сьюзан и, согнув старческие колени, чтобы его слышал Джонатан, шепотом сказал детям, что их папеньке хорошо в раю, а затем объяснил, как будет проходить церемония.
Как только он заговорил, к воротам кладбища подъехали два экипажа с разными гербами — они принадлежали графу Камберленду и виконту Карнатли. Люди заметили их, в толпе послышалось бормотание. Сьюзан не подняла глаз. Оба пэра были страстными любителями музыки, и Грейвс знал, что Александр переписывался с обоими и регулярно отсылал им экземпляры своих работ. Они оказали большую честь, прислав свои экипажи к воротам.
Грейвс заметил, что Сьюзан все-таки обернулась и равнодушно поглядела на них. Джонатан же, округлив глаза, смотрел на лошадей. Это были красивые животные. Грейвс надеялся, что экипажи постоят подольше и у мальчика будет возможность подойти ближе и поговорить с кучерами. Он бы отдал что угодно, чтобы вместо картин вчерашнего дня наполнить этот нежный формирующийся разум чем-нибудь более приятным. У Грейвса создавалось ощущение, будто он наблюдает за всем этим с большого расстояния и с высоты. За тем, как собравшиеся мужчины и женщины мрачно и торжественно слушают заупокойную службу, и за тем, как Сьюзан сжала его руку, когда первая горсть земли легко упала на крышку гроба. Он заметил, что в дальней части толпы прячется его знакомый, наемный писака с Граб-стрит, [18] поставлявший новости в «Дейли эдвертайзер». Судя по его виду, он чувствовал себя таким же голодным и усталым, как Грейвс, поэтому молодой человек не мог осуждать приятеля за то, что он расспрашивает одного из соседей Александра. Нужно подкармливать газеты новостями и удовлетворять людское любопытство. Подняв взгляд, писака вопросительно посмотрел на Грейвса, но тот покачал головой, и знакомый, кивнув, снова отступил назад.
18
Граб-стрит — улица в Лондоне, на которой уже в XVII в. жили многочисленные литературные поденщики. Они зарабатывали на пропитание сочинением пасквилей, баллад, песенок. Все эти литературные поделки получили название «литературы с Граб-стрит».
Священник добрался до завершающего «аминь», и толпа начала расходиться, предоставив
— Господин Грейвс?
— Да, Сьюзан?
— В лавке лежит шкатулка. Папенька велел мне найти ее и держать при себе. Боюсь, я на некоторое время позабыла об этом. — Ее голос звучал так безжизненно и тихо, что Грейвс едва разбирал слова. — Мы можем сходить за ней? Я помню, где она спрятана. Папенька сказал мне.
— Конечно, Сьюзан.
Они миновали еще не успевшую разойтись публику (люди провожали их тихими соболезнованиями, а при виде девочки снимали шляпы) и приблизились к мисс Чейз. Пока Грейвс рассказывал ей о предстоящем деле, Сьюзан направилась к брату. Взрослые смотрели за тем, как договариваются дети. Джонатана встревожила предстоящая разлука, и его глаза округлились, однако через некоторое время он немного успокоился — видимо, под влиянием ласкового шепота сестры. Девочка умолкла, словно ожидая ответа, и молодые люди увидели, что Джонатан медленно кивнул. Развернувшись, Сьюзан снова подошла к ним и со спокойствием, заставившим дрогнуть их сердца, проговорила:
— Я готова, господин Грейвс. Идемте?
Поклонившись, он подал ей руку.
II.5
На похороны Картера Брука пришли только госпожа Уэстерман, Краудер и Рейчел. Когда они прибыли на кладбище, церковный сторож и его люди уже опускали гроб в открытую могилу. Пока дамы и анатом сворачивали с тропы, ведущей к входу в церковь, и приближались к могиле, между могильщиками состоялся краткий разговор, и самый молодой из них, всего-навсего мальчишка, отложил заступ и помчался в ризницу. Юнец вернулся всего через мгновение, вызвав у Краудера нехорошую улыбку, потому что за ним следовал викарий, по дороге надевая воротник и стараясь выглядеть так, будто собирался присутствовать с самого начала.
Краудер бросил взгляд на мисс Тренч. Именно Рейчел настояла на том, чтобы они пришли сюда. Извилистая дорожка, по коей известия попадали в местные дома, сворачивала сначала к юному помощнику церковного сторожа и мяснику, а затем новости вместе с говяжьими голенями доставлялись в Кейвли-Парк. Это и помогло Рейчел узнать о том, что похороны состоятся нынче вечером, еще до того, как мысль о погребении пришла в головы Харриет и Краудера. Когда анатом и хозяйка дома вернулись с дознания, стол уже был накрыт для их позднего обеда, а Рейчел — убеждена, что им необходимо поторопиться и в течение часа снова вернуться в городок.
— Рейчел, нам нужен покой! И время, чтобы обсудить происшедшее, — возразила Харриет. Она опустилась на маленький диванчик и посмотрела на сестру широко раскрытыми глазами. — Лучшая услуга господину Бруку — это, несомненно, наша попытка узнать, почему он погиб и от чьей руки. Ты ведь не считаешь, что это сделал неудачливый вор, верно?
От тоненькой фигурки сестры Харриет исходила такая сила морального убеждения, какую может придать человеку лишь восемнадцатилетний возраст — он и только он.
— Нет. Мне хотелось бы так считать, но нет. Однако обдумать все это ты можешь и позже, Харриет, или вовсе завтра. И вы тоже, господин Краудер. Этого беднягу похоронят всего лишь однажды, и мне кажется, при этом должен кто-нибудь присутствовать. Понравилось бы тебе, если бы тебя положили в землю в полном одиночестве и никто тебя не оплакал?
— Очень сомневаюсь, что в тот момент меня что-нибудь беспокоило бы. — Харриет поняла, что проиграла спор, а потому перестала изображать разумную кротость. Она скрестила руки и опустила подбородок на грудь. — В любом случае — разве мы в состоянии его оплакивать? Я познакомилась с этим человеком лишь после того, как он стал хладным трупом.