Орбинавты
Шрифт:
— Аладдин? Да, оно означает «Высота божественного суда».
— Ты для меня самый настоящий Аладдин, — решила Росарио. — Джинн — это сны. Твои удивительные, «сказочные» сны. А лампа — это вторая память, в которой ты творишь чудеса.
— Если я Аладдин, то ты дочь султана. — Алонсо привлек ее к себе. — Царевна Будур. Так и буду тебя звать.
— Алонсо, — проговорила Росарио, прижимаясь к нему. Чуть поколебавшись, она добавила: — Али. Аладдин. Ты не скучаешь по миру ислама? Ты же в нем вырос.
— То, что мы с тобой знаем о природе реальности,
— Я говорю не о вере, — пояснила Росарио, — а об обычаях, языке, музыке, стихах. Об отношениях между людьми, об одежде. О еде, наконец. Мы же привыкаем ко всему этому. Может быть, у тебя есть какое-нибудь любимое блюдо, которого тебе не хватает в Кастилии?
— По языку я действительно скучаю, — признался Алонсо. — Но у меня немало книг на арабском. Иногда разговариваю по-арабски с мамой, а она отвечает на кастильском, который знает намного лучше, несмотря на все годы, что провела в Гранаде. Музыку, к сожалению, я вообще плохо воспринимаю. Вкусно поесть могу в любом трактире, принадлежащем морискам. Впрочем, кастильская кухня мне тоже нравится, тем более что в ней много заимствований у мавров. Жаль только, здесь нельзя сварить кофе с имбирем и корицей.
— С имбирем и корицей?! — удивилась Росарио. — Их можно купить только у венецианцев, причем крайне редко и по очень высокой цене. Они стоят столько же, сколько золото.
— В Гранаде это было не так. Их привозили туда арабские купцы из Александрии. Тоже брали недешево, но все же это было доступно. Мы дома всегда пили кофе с имбирем и корицей…
Алонсо произнес это с такой мечтательностью, что Росарио решила поручить Эмилио в ближайшую же поездку в Саламанку поискать там пряностей в венецианской лавке.
Она вдруг заметила, как причудливо переплетены их преувеличенные трепещущие тени на слабо освещенной стене.
— Наши тени ведут себя намного менее скромно, чем мы сами, — поделилась она наблюдением.
— Может быть, пришло время и нам уподобиться им? — сразу предложил Алонсо.
Росарио вздохнула. С тех пор, как она помолодела, в ее теле звенели жизненные соки такой силы, какой она не помнила по своей первой молодости. Эта была властная, всепоглощающая радость бытия. В ней словно кипело плещущее через край шипучее вино. Росарио и не подозревала, какое это, оказывается, счастье — ощущение своей стройности, легкости движений, силы мышц, гибкости, подвижности, зоркости, остроты всего того, что притупляется и теряется с возрастом.
И, конечно же, в ней многократно возросла истома страсти. Подавляя ее, Росарио лишь усиливала ее мучительность.
— Алонсо, я хочу этого не меньше тебя! — горячо сказала она. — Но ты же знаешь причину. Каролина, Эмилио, Альфонсина — все они уже бросают на меня странные взгляды. Ведь для них я сорокапятилетняя дама, мать их сеньора, который и сам уже отнюдь не мальчик. Алонсо, ты младше моего сына! Подумай, как это выглядит с точки зрения этих простых и честных людей! Они и так должны быть не на шутку изумлены моим омоложением. Бог знает,
Радость, которую Росарио испытывала в начале этой игры в ночное уединение, стремительно улетучивалась.
— Почему, называя слуг, ты не упомянула Пепе? — спросил Алонсо.
— Он на днях сказал мне, что будет всегда на моей стороне, что бы ни происходило. Как же мне было стыдно смотреть ему в глаза! Ведь я даже не могла спросить, что он имеет в виду, чтобы не обсуждать с ним щекотливых тем. Только поблагодарила его. А сама думала про жуткую книгу, о которой ты мне рассказывал.
— «Молот ведьм»?
— Да. — Росарио содрогнулась, вспомнив рассказ Алонсо.
Десять лет назад, в 1484 году, папа Иннокентий VIII издал так называемую «ведовскую буллу», предписывающую инквизиции уделять особое внимание искоренению ведьм и колдовства. Спустя пару лет два германских доминиканца написали книгу «Молот ведьм» — практическое пособие для инквизиторов по выявлению ведьм и их допросу.
— Для заключения под стражу, — объяснил тогда Алонсо, — достаточно простого доноса или личных подозрений инквизитора. Ради того, чтобы добиться признания подозреваемых, их подвергают жесточайшим пыткам.
Нет, Росарио определенно было не по душе нараставшее где-то в области солнечного сплетения давящее ощущение тревоги. Алонсо, всегда чутко улавливавший перемены в ее настроении, легко дернул локон у нее за ухом. Это был условный знак: он повторял движение Росарио, на которое обратил как-то ее внимание. Она часто машинально делала это, когда задумывалась.
Росарио улыбнулась. Действительно, в ее положении было глупо предаваться унынию. Она могла менять реальность! К ней вернулась молодость — причем не та, робкая и стыдливая, которую она помнила, а новая — с идеальным, стремительным телом, с поразительной жаждой жизни! Более того, человек, которого она любила и благодаря которому обрела все эти удивительные, непостижимые дары, находился сейчас рядом с ней!
Росарио решила, что Алонсо не заслуживает того, чтобы портить ему настроение, впадая в меланхолию.
— Аладдин, ты меня любишь? — спросила она.
— Люблю, царевна Будур. — Алонсо оживился, зная, что Росарио всегда заводила эту игру, когда испытывала прилив счастья.
— За что?
— За то, что ты такая черноволосая.
— Гм… — Росарио прищурилась. — В прошлый раз ты любил меня за высокий рост. А в позапрошлый — за то, что я немного умею играть на клавесине.
— Ну, что ж поделать? Я очень непостоянен. Сегодня я люблю тебя за волосы.
— Благодаря тебе в этих волосах нет ни одного седого.
Вдали послышались приглушенные расстоянием раскаты.
Росарио отстранилась от Алонсо.
— Ты слышал?
— Да, гром, — пробормотал он. — Скоро будет дождь.
— Скоро будет звон колокольчика. И мне надо будет выйти в залу к Эмилио и Альфонсине. Он будет обсуждать со мной закупку припасов, а она пожелает посоветоваться о том, что готовить на обед.