Орбинавты
Шрифт:
Росарио вздохнула:
— Да, я слышала. Но ведь это безумие когда-нибудь кончится. И тогда мы переедем во Флоренцию. А сначала поживем в Риме. Только все это — после возвращения Мануэля.
На следующий день Алонсо опять пропадал в библиотеке, а Росарио занималась с Пепе хозяйственными делами. Правда, длинные разъяснения добросовестного управляющего она слушала вполуха. Мысли ее витали далеко.
В последнее время, раздумывая о рукописи «Свет в оазисе», Росарио все больше склонялась к предположению, что этот текст либо является
Доказательством тому служили, как ей казалось, два факта: Алонсо, так же как его деду и матери, никак не удавалось научиться влиять мыслью на явь, а ей, Росарио, хоть как-то воздействовать на сюжет снов. Это были различные искусства.
Отсюда следовала тщетность надежды Алонсо стать орбинавтом с помощью опытов по управлению сновидениями, что, впрочем, нисколько не умаляло в глазах Росарио его достижений в том, что касалось управления снами. Она считала их не меньшим чудом, чем свой дар. Ей хотелось верить, что мастерство сновидца тоже приводит к омоложению, но в глубине души Росарио понимала: если уж речь идет о действиях во сне, то в лучшем случае оно и омолаживать может только во сне.
Ночью Росарио спросила:
— Как ты мог влюбиться в женщину, чей сын старше тебя? Ведь ты же тогда не знал, что я стану молодой? Как такое вообще возможно?
— Для меня ты всегда была самой красивой и желанной, независимо от возраста, — Алонсо смотрел на нее очень серьезно. — Как бы высокопарно ни звучали эти слова, это чистая правда, которая и мне самому не давала покоя. Это была ужасная мука: безуспешно бороться с чувством, думая, что мы никогда не сможем быть вместе.
— Ты самый настоящий чародей, Аладдин, — благодарно проговорила Росарио, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ты омолодил меня своей любовью…
Они лежали молча, прислушиваясь к звукам ночи. За окном шелестела листва, потом заиграло тихое рондо дождя. В груди Росарио мерно стучало сердце.
— Я в тебя влюблен с апреля тысяча четыреста девяносто первого года, — сказал вдруг Алонсо.
Росарио повернулась на левый бок, удивленно уставившись на него.
— Ты была моей «прекрасной дамой из медальона», — объяснил Алонсо. — Еще я называл тебя «девушкой из медальона».
— Из медальона? Ты, вероятно, имеешь в виду крошечный портрет, который написал художник во Флоренции, — догадалась Росарио. — Мануэль показал его тебе?
— Нет, Мануэль лежал тогда без сознания в доме дяди Хосе. Матильда, моя двоюродная сестра, потащила меня в комнату, чтобы я полюбовался на спасенного мною рыцаря, который показался ей писаным красавцем. В комнате она бесцеремонно открыла медальон на его груди, и мы оба увидели этот портрет. Я, конечно, не должен был смотреть, но не устоял перед любопытством. Мы тогда решили, что это возлюбленная
— И ты посмел влюбиться в возлюбленную своего друга? — рассмеялась Росарио.
Она чувствовала, что тает, когда он глядел на нее с таким нескрываемым любованием.
— Мы еще не были друзьями, — сказал Алонсо и коснулся губами ее руки. — Да я и не особенно хотел влюбляться. Но ничего не мог с собой поделать. Стоило мне хоть чуть-чуть подзабыть твои черты, как я начинал видеть тебя во сне и тут же снова вспоминал. Так продолжалось до самой нашей встречи. Два года, царевна Будур… Вдумайся в это: ты мне снилась в течение двух лет!
— Невероятно! — Росарио уткнулась ему в плечо, теперь уже откровенно отирая глаза от выступивших слез. — Ты никогда мне раньше этого не говорил. Значит, я твоя девушка из медальона?
— Незадолго перед тем, как я рассказал тебе про орбинавтов, мне приснился очень яркий сон, после которого я и открыл вторую память. В этом сне ты, как сорокапятилетняя мать моего друга, сражалась с юной девушкой из медальона, после чего вы слились воедино. Мог ли я подумать, что этот сон окажется вещим?
Весь день после этого Росарио ходила окрыленной, чувствуя себя таинственной, прекрасной «дамой из медальона».
Ночью же у них впервые произошло нечто вроде размолвки.
Росарио высказала свое любопытство относительного того, как Алонсо удалось стать таким искусным любовником.
— У тебя было много женщин до меня? Где ты научился так ублажать женщину?
— Нет, много не было. Меня всему научила одна-единственная женщина, но уж она-то знает о любовной науке все, что только возможно.
— Вот как. — Росарио почувствовала странный, неожиданный укол. «Неужели ревность?» — подумала она. — Расскажи подробнее.
Пока Алонсо говорил о своих необычных взаимоотношениях с Консуэло Онестой, Росарио думала о том, что Каспар де Сохо, оказывается, не лгал.
— Росарио, царевна Будур! — Алонсо, кажется, заметил, что ей не очень приятно это слушать. — Я прекратил всякую близость с ней, как только мы с тобой познакомились! Когда тебе было сорок четыре года и ничто не предвещало твоего волшебного омоложения! Когда я даже помыслить не мог, что когда-нибудь буду говорить с тобой на «ты»! Уже тогда близость с другой женщиной стала дня меня невозможной! Пойми, кроме тебя, для меня никто не существует!
Конечно, он был прав: ее не должна была волновать какая-то старая история. Но волновала.
— Ты ведь не перестал с ней видеться после этого, не правда ли? — спросила Росарио, хотя только что решила не задавать подобных вопросов.
— Да, потому что мы друзья. Более того, мы вместе изучаем рукопись, обсуждаем ее, делимся впечатлениями от опытов со снами.
— Неужели?! — Как ни старалась Росарио, в ее голосе прозвучал яд.
— Царевна, — с укоризной произнес Алонсо. — Мануэль тоже мой друг. Представь себе, что кому-то эта моя дружба была бы неприятна!