Оператор
Шрифт:
Видимость низкая.
Опасность не исключена.
— Очень бодро, — пробормотал Гера. — “Не исключена”. Прямо жить захотелось.
Ильич уже включился.
— Первая группа вниз! Быстро! Старики, дети, раненые! Клим, Федя — на лестницу! Приняли перед! Живо!
Люди пошли без лишнего шума. Это меня радовало. Паника — штука заразная. Тут её пока не было. Тут пока все делали дело.
Я глянул
Она лежала на каталке, бледная, но в сознании. Глаза ясные. Упрямые. Наши.
— Как ты? — спросил я.
— Как будто меня переехали и не извинились.
— Значит, бодро.
— Не наглей.
— Даже не думал.
Она слабо, но очень узнаваемо скривила губы.
— Врёшь.
Лиза поправила ей одеяло и посмотрела на меня.
— Дальше я с ней.
— Да.
— И без твоих “останься тут”.
— Уже выучил.
— Вот и молодец.
Отец стоял рядом, держась за стойку так, будто та ему денег должна. Я видел, что ему тяжело. Видел и то, что он скорее язык себе откусит, чем скажет это вслух.
— Пап.
— Что?
— Ты сам вниз пойдёшь или тебя тоже нести как ценное имущество?
Он посмотрел на меня исподлобья.
— Иди к чёрту.
— Значит, сам.
— Пока да.
— Хорошо.
В этот момент на стене зашипел динамик.
Все в зале непроизвольно обернулись.
Связь.
Потом голос Анны. Быстрый. Уже на адреналине.
— Слушайте внимательно. Я посадила южную связь на шесть минут. Повторяю: на шесть. Потом у меня её отожмут обратно. После этого в район пойдут две дополнительные группы с верхнего кольца.
— Спасибо, — сказал я. — Очень вовремя.
— Не благодари. Лучше двигайся быстрее. И ещё. У вас по каналу впереди может быть завал. Старый. По архиву он числится как частичный, но архив врал и до меня.
— Замечательно.
— Я стараюсь.
Гера тихо сказал:
— Вот люблю, когда девушка умеет поддержать.
Анна, похоже, услышала.
— Я вообще много чего умею. Только не уверена, что доживу и покажу.
Мне этот тон понравился. Без позы. Без сахарной героики. Человек реально на своей стороне баррикады рискует и не делает вид, что это не так.
— Не сдохни раньше времени, — сказал я.
Небольшая пауза.
Потом она ответила уже тише:
— Постараюсь.
Связь оборвалась.
Голос внутри сразу напомнил:
Время безопасного открытия — двенадцать секунд.
— Всё. Вниз, — сказал я. — Сейчас.
Первыми ушли двое местных с фонарями. За ними старики и пацанва. Потом раненые. Лестница оказалась действительно мерзкой. Узкая, мокрая, крутая. Такая, на которой хороший сапог легко становится плохим сапогом.
Каталку опускали втроём. Ильич впереди, Лиза справа, я сзади. Мать молчала ровно до середины спуска. Потом сказала:
—
— Мам, — выдохнула Лиза. — Ты можешь хоть сейчас не угрожать?
— Могу. Не хочу.
— Нормально, — сказал я. — Значит, в порядке.
— Я просто лежу, — ответила она. — Угрожать мне пока легче, чем вставать.
Гера сверху хохотнул.
— Вот это правильный настрой.
— Рот закрой и придержи низ! — рявкнул Ильич.
— Уже держу!
Мать спустили. Следом ушёл отец. Сам. Хоть и медленно. Коршунова спихнули вниз почти пинками. Он матерился сквозь зубы, но тихо. Умнеет.
Я оставался последним у люка вместе с Борисычем и Верой.
— Закрываем? — спросил Борисыч.
Я положил ладонь на край привода.
Голос внутри ответил сразу:
Частичное закрытие возможно.
Полная блокировка невозможна без времени.
Рекомендуется аварийный клин.
— То есть?
— Клин, — перевёл я. — Надо, чтобы люк не захлопнулся сразу, но и не дал им быстро полезть следом.
— Понял, — сказал Борисыч.
Он схватил старую рельсовую скобу и вогнал её в боковой паз. Вера добила сверху молотком. Металл сел криво. Хорошо. Теперь тем, кто пойдёт за нами, придётся сначала попотеть.
— Сойдёт, — сказала она.
— Сойдёт, — согласился я.
Мы полезли вниз.
Лестница кончилась круглой камерой. Внизу стояла вода, холодная и чёрная. По пояс не доходила. Всё равно неприятно. В стене шёл широкий сбросной тоннель — тот самый выход к охлаждающему каналу.
Отец уже стоял у его входа и всматривался в темноту.
— Что там? — спросил я.
— Пока тихо.
— Ключевое слово “пока”, — буркнула Вера.
Голос внутри отозвался:
Температура впереди понижена.
Течение слабое.
На расстоянии ста восьмидесяти метров — нарушение геометрии прохода.
Вероятен завал.
— Завал впереди, — сказал я.
— Большой? — спросил Ильич.
— Пока не знаю.
— Ну хоть не скучно, — сказал Гера.
Коршунов, мокрый по колено и злой как собака, тихо выдохнул:
— Вы всё равно не успеете.
Я повернулся к нему.
— Слушай, я начинаю думать, что ты вообще без перерыва мечтаешь получить в лицо.
— Да я просто реалист.
— Ты просто зараза.
— Это тоже.
Мать с каталки сказала:
— Хватит трепаться.
Мы все обернулись.
Она лежала, смотрела на Коршунова и говорила совсем спокойно.