Оператор
Шрифт:
— Ты мне и так надоел. Помолчи хотя бы дорогу.
Он открыл рот.
Потом передумал.
— Вот, — сказал Гера. — Учись. Я же говорил, великая женщина.
— Тебя кто спрашивал? — отозвалась Лиза.
— Никто. Я от души.
Колонна двинулась в тоннель.
Шли цепочкой. Вода по голень. Потолок низкий. Стены в потёках. Под ногами местами мелкий мусор и старые болты. Свет только от фонарей и редких аварийных полос под потолком. Из-за этого всё вокруг казалось или ближе,
Я шёл впереди с Ильичом и одним местным по имени Клим. Отец держался в двух шагах позади меня. Он всё время молчал. Это мне не нравилось больше, чем если бы он ругался.
— Пап.
— Мм?
— Держишься?
— Иду же.
— Это не ответ.
— А ты любишь правильные ответы? Не замечал.
— Сейчас люблю.
Он помолчал, потом всё-таки сказал:
— Хреново, если честно.
— Вот. Уже лучше.
— Это тебе лучше. А мне не очень.
— Потерпи.
— Ты мне как врач сейчас сказал?
— Нет. Как сын.
Он усмехнулся.
— Тогда ладно.
Через минуту из задней части колонны донёсся тихий мат.
Я сразу обернулся.
— Что там?
— Колесо клинит! — отозвалась Лиза. — Не идёт по шву!
Я вернулся к каталке. И правда. Одно колесо попало в ржавую выбоину и село намертво.
Марина уже стояла на колене у оси.
— Не дёргай, — сказала она мне, даже не поднимая головы. — Если сейчас рванёшь, сломаешь крепление.
— Тогда что?
— Тогда дашь мне две секунды не мешать.
— Справедливо.
Она вынула нож, поддела намотанную проволоку, вырвала её из оси и стукнула по колесу ладонью.
— Всё. Поехали.
— Спасибо.
— Потом спасибо скажешь. На нормальном свету.
Мать, которая всё это время молчала, вдруг тихо сказала:
— Марин.
Марина застыла.
— Что? — очень осторожно спросила она.
— Ты всё ещё очень командная.
Марина подняла голову. Посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Не широко. Но по-настоящему.
— А вы всё ещё не умеете лежать спокойно.
— Не люблю.
— Я помню.
Всё. Этого хватило, чтобы у Лизы опять дрогнуло лицо. Она сразу отвернулась, будто свет проверяет. Я сделал вид, что не заметил.
Голос внутри прервал эту минуту:
Верхний люк вскрыт.
Преследование началось.
До входа в сбросной тоннель — две минуты двадцать секунд при текущем темпе противника.
У меня всё внутри сразу стало собраннее.
— Они уже внизу, — сказал я.
Ильич коротко выругался.
— Быстрее! Все быстрее! Не жмёмся!
— Не бежать! — сразу
— Не бежать, но шевелиться! — поправил Ильич. — Всё, пошли, пошли!
Колонна прибавила. Насколько могла.
Мы дошли до завала через четыре минуты.
Он оказался хуже, чем я надеялся.
Часть потолка села на проход. Не наглухо. Но так, что людям нужно было пролезать по одному. Каталка не проходила вообще.
Гера посмотрел на это и долго молчал.
Потом сказал:
— Нет. Ну это уже хамство.
— Сколько? — спросил я у голоса внутри.
Высота прохода в узком месте — пятьдесят шесть сантиметров.
Каталка не пройдёт.
Обхода нет.
— Ясно, — сказал я.
— Что ясно? — спросила Лиза.
— Каталку оставляем. Дальше на руках.
Она сжала челюсть.
— Хорошо.
Мать услышала и сразу сказала:
— Я сама скажу, когда меня уроните.
— Мам.
— Молчи и поднимай.
Мы с Лизой взялись за неё первыми. Осторожно. Она была легче, чем должна быть. Это мне не понравилось. Совсем.
Отец подошёл с другой стороны.
— Я тоже.
— Ты еле стоишь, — сказала Лиза.
— И что теперь? Уйти погулять?
— Пап.
— Я сказал, тоже.
— Ладно, — сказал я. — Только без глупостей.
Он посмотрел на меня в упор.
— Это ты мне сейчас говоришь?
— Да. Получай удовольствие.
Вера уже перелезла через завал и приняла у нас оружие и мешки. Ильич протаскивал людей по одному. Дети проходили легко. Старикам помогали руками. С раненым мужиком возились дольше всех. Коршунова вообще пропихнули как бревно. Я от этого внутренне порадовался.
Когда дошла очередь до матери, завал за спиной вдруг отозвался эхом.
Не просто шагами.
Металлом.
Тяжёлым.
Голос внутри дал:
Преследовательная группа вошла в тоннель.
Количество — не менее шести.
Есть тяжёлый инструмент.
— Они уже близко, — сказал я.
— Насколько? — спросил Борисыч из-за завала.
— Очень.
— Тогда не целуйтесь там, двигайтесь!
— Сам не тормози!
Мы провели мать через узкое место почти на весу. Она ни разу не пискнула. Только один раз стиснула мне запястье так, что я понял: больно ей очень. Но молчит.
— Ещё чуть-чуть, — сказал я.
— Ты в детстве тоже так говорил, когда в речку меня тянул, — выдохнула она.