Он меня не ненавидит
Шрифт:
Поэтому я иду по пути, который никогда раньше не использовал.
Глубоко вздохнув, я захожу внутрь и сажусь на стул напротив ее. Она делает вид, что меня нет, ее щеки впалые, а губы тонкие.
Ее взгляд устремлен вдаль, где рабочие начали обрабатывать землю. Работа идет медленно, и пока их не так много, но за последние несколько дней их число удваивается и утраивается.
Хотя люди здесь уважают меня и мою фамилию, если они узнают, что я привел Косту на их территорию, они этого не одобрят.
К
– Лепесток, - зову я ее по имени мягким голосом. – Посмотри на меня.
Она не смотрит.
– Лепесток, - предупреждаю я.
– Ты собираешься отпустить меня? – Ее обычный вопрос - нейтральный, ровный.
– Нет.
– Тогда у меня нет причин смотреть на тебя.
– Почему ты так хочешь уйти? – спрашиваю я, стараясь не потерять самообладание и не отшлепать ее по заднице. – На самом деле тебе никогда не нравилась твоя жизнь в Чикаго. Это место, которое отвергло тебя и бросало из одной приемной семьи в другую.
– Это все еще мой дом. – Ее голос слабый, но строгий, когда ее серые глаза встречаются с моими. – Там мои кошки, моя работа, мои друзья. Моя жизнь! Не сиди здесь и не притворяйся, что ты не похитил меня из всего, что имело для меня значение.
– А как насчет меня? Разве я не важен?
– Нет. – Она сжимает губы в линию и снова смотрит вдаль.
– Ну же, Джорджина. – Я наклоняюсь ближе и беру ее руки в свои.
Ее губы кривятся, но она не убирает свои руки от моих.
Возможно, она в каком-то ударе, но она скучала по моим прикосновениям, как и я скучал по тому, что она рядом со мной. Я даже не спал с ней на одной кровати в течение долбанных дней, потому что с тех пор, как она начала эту забастовку, любое внезапное прикосновение вызывает у нее чертовы приступы тревоги.
– Джорджина… – Я уговариваю, мои пальцы поглаживают тыльную сторону ее руки маленькими кругами, заставляя ее вздрагивать в ответ. – Я думал, мы связаны?
Я повторяю ее слова, сказанные, когда я впервые привел ее сюда. Мы действительно связаны, мы были связаны с того гребаного дня, когда я встретил ее как Джозефа, и это не изменилось, когда я снова увидел ее как женщину в больнице.
– Я ненавижу это, - шепчет она.
– Что ненавидишь?
– Джорджину, - ее голос едва слышен.
– Ты ненавидишь свое имя?
– Нет, - она смотрит на меня сквозь ресницы. – Я ненавижу, когда ты называешь меня по имени.
Мои губы приподнимаются в небольшой улыбке. Я знаю это, но я придурок и хотел, чтобы она сказала это вслух.
– Я называл тебя разными именами с тех пор, как ты была маленькой соплячкой.
– Эй, - она поджимает губы. – Я не был сопляком. Я был хорошим мальчиком.
Она чертовски очаровательна, когда дуется. Она всегда была
– Маленький Джо был сопляком, - настаиваю я.
– Нет, не был. – Она хмурится.
– Мы согласны не соглашаться. – Отстранившись, я держу ее руку в своей и глажу прядь волос за ее ухом, заставляя ее губы дрожать. – Но тогда ты мне нравилась, ты была мягкой и невинной, и ты не позволила атмосфере интерната изменить тебя.
– Поэтому ты защищал меня?
– пробормотала она.
– Я хотел защитить твою невинность, сохранить тебя живой и не убить твой свет, как мой. Ты была причиной, по которой я оставался в здравом уме.
Она наклоняется ко мне, когда я касаюсь ее щеки.
– Джас...
– Мне нужно, чтобы ты была со мной, Лепесток. Мне нужна твоя жизнь и твой свет.
– У меня больше нет света.
– Есть. Мы просто должны найти его снова и вытащить с пинками и криками.
Она хихикает, этот звук - музыка для моих ушей.
– Это твой метод со всем?
– Возможно.
Она тяжело вздыхает.
– Ты не можешь удерживать меня против моей воли, Джас.
Я скриплю зубами, но заставляю себя говорить нормальным тоном.
– Мы поговорим об этом, но сначала тебе нужно поесть.
Она молчит.
– Джорджина, - предупреждаю я.
– Хорошо, перестань называть меня так.
Я улыбаюсь, поглаживая ее по щеке, прежде чем позвать Салли. Она приготовила пасту - снова. На этот раз alla Norma. Салли даже умеет готовить кускус, но об этом в другой раз.
Пухлая экономка желает нам хорошего обеда и исчезает, закрыв за собой дверь. Я тяну моего маленького Лепестка так, что она сидит у меня на коленях, и кормлю ее до последнего кусочка макарон.
Мой маленький Лепесточек смотрит мне в глаза, обхватывая вилку своими красивыми губами, и слегка стонет, когда жует. Ее зрачки огромны, они манят меня в свои серые глубины.
– Ты что, любимица, ведешь себя как петух? – Я отодвигаю пустую тарелку и вытираю ее рот салфеткой.
– Кто? – Ее голос понижается, когда она трется задницей о мой член. – Я?
Предатель мгновенно твердеет. Прошло так чертовски много времени без нее, и это могло быть пыткой.
Зачеркните это. Это была гребаная пытка.
Я встаю, и она задыхается, обхватывая меня руками, когда я несу ее в спальню и медленно кладу на кровать.
Она даже не колеблется, прежде чем стянуть ночную рубашку через голову и бросить ее рядом с собой. Под ней ничего нет, даже трусиков.
Она тянется к наручникам, но я тискаю их, заставляя ее остановиться и нахмурить брови.
Нет ничего, чего бы я хотел больше, чем воплотить ее фантазии в жизнь и довести ее до исступления от удовольствия, но, возможно, есть что-то, что нужно ей даже больше, чем это.