Одержимый
Шрифт:
— Я хочу… — Боже, помоги мне. — Я хочу… — Слова застряли в горле. — Я хочу, чтобы ко мне прикасались без стыда. Быть желанной. Хотеть самой и не чувствовать себя за это чудовищем.
— И ты считаешь, что эти желания делают тебя грешницей?
— А разве нет?
— Я думаю, — медленно произнес Генрих, — что Бог дал тебе разум, сердце и тело, и он не дает даров, от которых нужно отказываться. — Пауза. — Но, возможно, я не тот священник, которого стоит спрашивать о добродетели самоотречения.
Дрожь пробежала по моей спине.
— Я не знаю, как перестать хотеть, — призналась я. — И не знаю, хочу ли останавливаться. Это пылает внутри меня, и я не могу от этого избавиться.
При этих словах он усмехнулся. В этом смешке не было ни теплоты, ни веселья — он был мрачным, с примесью горечи, которой я никогда прежде не слышала.
— И это величайший из всех грехов, не так ли?
Мое сердце оборвалось, темные тени, следовавшие за мной повсюду, грозили поглотить меня целиком. Я была порочной. Я была проклята. Я зашла слишком далеко, захотела слишком многого. Мне следовало слушать мать, Церковь. Следовало оставаться маленькой, скромной — невидимой.
Я прижалась лбом к решетке, оказавшись достаточно близко, чтобы почти видеть его.
— Тогда назначьте мне епитимью, святой отец. Скажите, как мне быть хорошей.
— Какой епитимьи ты бы хотела?
— Такой, которая, по вашему мнению, должна меня… исправить. Молитв оказалось недостаточно. Мне нужно, чтобы это желание выбили из меня.
Молчание затянулось. Я слышала стук собственного сердца, слишком громкий в замкнутом пространстве. Его дыхание изменилось, участилось.
— Катарина. — Мое имя, едва громче шепота. Не дитя. Больше нет.
Я ждала, дрожа, все мое тело было напряжено от предвкушения того, какое наказание заслужило мое желание.
Затем я услышала, как он пошевелился. Дверца исповедальни открылась, и глубокий красный свет предвечернего солнца, льющийся сквозь витражи, очертил его силуэт. Он положил руку на дерево позади моей головы и наклонился. Тыльная сторона его пальцев скользнула по моей щеке, когда он произнес:
— Этого ли ты желаешь, моя голубка? Быть наказанной за свои грехи? Преобразовать эти похотливые мысли и желания через боль? — Его голос звучал иначе, чем когда-либо прежде. Ниже… и глубже.
Мое сердце заколотилось, пульс бился под его пальцами, когда они скользнули ниже.
— Да, пожалуйста…
Эти длинные пальцы продолжили свой путь, соскользнули к затылку, сорвали чепец и зарылись в мои волосы. Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего — эти темные глаза с опущенными уголками, теперь более острые, чем я помнила, казалось, пылали багровым светом угасающего дня. Его хватка стала жестче, моя голова резко запрокинулась, и у меня вырвался тихий вздох. Он прижался губами к моему уху, его голос стал хриплым от сдерживаемого напряжения.
— Святые невыносимо страдали за свою веру. Они пылали преданностью.
— Да, святой отец. — Это же пламя горело во мне сейчас, лизало кожу, вздыбливая каждый волосок на теле в отчаянной жажде его порицания.
Он отпустил мои волосы, по спине пробежала дрожь, и его пальцы последовали за ней, пока не перехватили мои руки.
Четки тяжело свисали между моими дрожащими пальцами, каждая бусина была отполирована до блеска годами молитв.
Генрих наблюдал за этим, его рука, куда больше моей, обхватила мои ладони.
— Тебе страшно, Катарина?
— Нет. — Это прозвучало как скулеж.
— Ложь в исповедальне. — Он прицокнул языком. — Еще один грех в твою коллекцию.
Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, прикосновение обжигало даже сквозь позднюю весеннюю прохладу, пропитавшую каменную церковь.
— Знаешь ли ты, что понимали блаженные мученики и о чем забыли мы? — Он начал обматывать четки вокруг моих запястий. Деревянные бусины впивались в кожу. — Они знали, что плоть нужно истязать, дабы освободить дух. Что боль и наслаждение — это молитвы одному и тому же Богу, просто на разных языках.
Бусины впивались все глубже с каждым витком, серебряное распятие покачивалось между моими связанными руками, как маятник. Это был не тот Генрих, которого я знала, чьи руки были мягкими и нерешительными. Этот Генрих двигался с незнакомой мне порочностью, каждый оборот четок был рассчитан так, чтобы вдавить их в хрупкие кости моих запястий.
Его дыхание обжигало мое горло, и я уловила исходивший от него иной запах. Под знакомым ароматом ладана и старых книг скрывалось темное предзнаменование — сера.
— Тебе снится огонь, потому что ты и есть огонь, Катарина, — прошептал он, его губы скользнули по моему уху. — Я годами наблюдал, как ты притворяешься тихим пеплом, которого они жаждут. Наблюдал, как ты прячешь свою природу за молитвами и епитимьями. Но я знаю, кто ты на самом деле.
Четки затянулись еще туже, и я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. В этот час церковь была пуста — последний кающийся уже поплелся домой, — но в Бамберге у стен всегда были уши.
— И кто же я? — спросила я, хоть и боялась услышать ответ.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и в угасающем свете его лицо преобразилось. Мягкие черты ученого, которые я заучила наизусть, как-то заострились, стали хищными. Его зрачки были широко расширены вопреки свету, превращая этот взгляд в нечто… нечестивое.
— Ты та, кем была твоя мать. Та, за что ее сожгли. — Его большой палец надавил на пульс у меня на горле. — Женщина, которая отказывается преклонять колени, если только ей самой не доставляет это удовольствие.